***
Любовь, обращённая вспять,
тоска о потерянном рае...
Что вспомнилось сердцу опять?
О чём загрустим, умирая?
Уже ничего впереди
и нету от времени средства.
О прошлое, не проходи!
Позволь нам укрыться, согреться...
Но вот эти годы вдали.
Что ждёт нас? Пустая свобода,
тоска одиночества ли,
семья ль, суета и забота.
Реальность нас трёт как наждак,
в грядущем – надежда пустая.
Лишь прошлое знает нас как
пять пальцев, все мысли читая.
Мы сотканы все из него,
из фильмов, из книг, разговоров.
Оно наше всё, ничего,
оно наша боль и опора.
А рай, что маячит в пути, –
не в небе, а в сердце и в мозге.
Он не впереди – позади,
где отблески и отголоски.
***
Всё наше будущее в прошлом,
что светится из глубины,
в домашнем, радужном, хорошем,
где живы все и влюблены.
Теперь найти туда сумей-ка
быльём заваленный проход.
Ищу подпольную лазейку
или надземный переход.
Мы все подвержены недугу –
прошедшего лелеять тлен,
в себе выращивая муку,
но что взамен? Но что взамен?!
Так настоящее убого,
а будущее так страшно…
Верни нам, Боже, ради бога,
что стало мило, как прошло!
Подруге
Жизнь прошла и песня наша спета.
Бог тогда, как водится, не спас.
Но, остановив минуту света,
ты сфотографировала нас.
В памяти стираясь, гаснут лица,
кроме одного, что нам дано.
И объятье это длится, длится,
никогда не кончится оно.
Мы уже давно с тобой не дружим,
между нами разные пути,
прежний мир вандалами разрушен
и развалин тех не перейти.
Но благословляю эту руку,
что, снимая нас, была светла.
Я благодарю тебя, подруга,
и прощаю все, что не смогла.
Время поворачиваю вспять я,
радуясь ладоням и локтям.
Дольше века длится то объятье,
вопреки разлукам и смертям.
***
Бабье лето, а может, оттепель…
Я сама не пойму уже.
Ты ушёл, но лежит с тех пор теперь
тень твоя на моей душе.
Я люблю тебя в прошлом, в будущем,
в настоящем, в плюсквамперфект...
Всё мне кажется, что ты тут ещё,
и присутствия есть эффект.
Я тебя затвердила дочиста,
ты вошёл в мою плоть и кровь.
Никакого нет одиночества,
если память есть и любовь.
«Кровь-любовь» я рифмую с вызовом –
этих слов мне ведома связь.
Бог, мне на небо буквы высыпав,
уронить не давал их в грязь.
Я скажу то, что нужно очень нам,
у последней застыв черты.
Затвердила душа, как «отче наш»,
дорогие твои черты.
***
Мой разговор с тобой – как миссия иль месса,
обыденная речь ушла куда-то прочь.
Как будто с глаз моих отдёрнулась завеса,
и юный день пришёл, смутив старуху-ночь.
Да, каждый стих всегда в какой-то мере фокус,
ведь на тебе сошлось созвездие лучей.
И Фолкнер на столе, и твой любимый крокус –
всё в топку для тебя топящихся печей.
Да, крокус или флокс, и на могиле ирис –
всё говорит: я здесь, люблю тебя, держись.
Но то, что я пишу, похоже на папирус.
Засушенный цветок, засушенная жизнь…
Лечу навстречу дню, надеждою богата,
несбыточность её давно уж ей простив.
Как сладостно звучит хорал в лучах заката...
Не повод, чтобы жить, но для стихов мотив.
***
Всего тебя шепчу губами
и рвусь стихами за черту.
Ты отвечаешь мне снегами
и вкусом яблока во рту,
щегла заливистою трелью,
записки найденным листком,
лесною лиственною прелью,
сирени пятым лепестком.
А лес таинственный, тенистый,
скрывающий так много тайн...
Любимый, снись ты иль не снись ты –
ты для меня всегда онлайн.
К чертям небесную таможню,
к тебе ведёт моя стезя.
Живым обманываться можно,
но мёртвых обмануть нельзя.
Я о твою улыбку греюсь
в лучах последних сентября.
Души божественная прелесть
напомнит нам самих себя.
***
Я вчера до рассвета читала
и гляжу — на часах уже пять.
Не с того измерения встала
и в реал не вписалась опять.
На земле без тебя холодело,
но внутри всё не гас фитилёк.
Ничего не хочу с этим делать,
пусть идёт моих дней самотёк.
Пусть над планами Бог похохочет,
я опять нарушаю клише.
Буду жить, как нога моя хочет.
А вернее, как надо душе.
***
Забывая, что немолодая,
проживаю снова путь земной.
Кто-то смотрит с неба, наблюдая.
Плачет ли, смеётся надо мной?
Не одной, двумя ногами в прошлом
я стою, меня не оторвать.
В настоящем этом понарошном
можно лишь играть и умирать.
Заблудиться просто в настоящем,
провалиться в чёрную дыру.
Только в прошлом мы себя обрящем,
только там вовек я не умру.
Забираюсь я в такие дали,
открываю в дымке голубой
те места, где мы с тобой плутали,
улицы, что помнят нас с тобой.
Даже у последнего причала
я увижу то, что будет вновь.
И ведёт опять меня к началу
эта вспять текущая любовь.
У моей любви учащённый пульс…
***
У моей любви учащённый пульс,
запыхавшиеся слова.
Как бы ни был мир обездушен, пуст,
она в мухе найдёт слона.
Будет Моськой бежать за слоном тем вслед,
хрипло лая слова любви.
И не важно, сколько им было лет,
даже были ль они людьми.
Я любви шаман, трубадур, фанат,
это всё не постичь уму,
потому что любовь – это то, что над,
то что сверх, вопреки всему.
***
Твоя короткая улыбка
могла быть чуточку длинней,
как приоткрытая калитка
в далёкий ряд счастливых дней.
Как солнца луч из-за гардины,
как дверь, распахнутая в зал,
где ты тех слов, что я твердила,
так никогда и не сказал.
Нас разделяет это слово,
тьмы низких истин потолок.
Но дорог мне, как тень былого,
улыбки слабой уголок.
***
Только птицы, вода и цветы,
только аура ласки и света.
И не важно уже, кто мне ты,
я легко проживу без ответа.
Без улыбки, плеча и руки,
без надёжного нежного слова.
Проживу нелюбви вопреки,
возрождаясь всё снова и снова.
Я надену на слёзы очки,
чтоб не видел, как падают в почву,
превращаясь в траве в светлячки,
от которых светло даже ночью.
***
Ни как сорняк не выполоть,
стези другой прося,
ни заслужить, ни выплакать
любовь свою нельзя.
Ни выбросить, ни вымолить,
ни обойти, шутя.
Лишь выносить и выхолить,
как малое дитя.
Любовь бросалась под ноги,
стелилась как трава.
Лились легко, без потуги
небесные слова.
Но жребий был пустой ему,
ушло всё как дымок.
Любил как мог, по-своему,
а надо — как не мог.
***
Мы дети кровавого века
и тонем в безвыходных днях.
Но можно убить человека,
руки на него не подняв.
Сухое холодное слово
иль просто молчанье в ответ…
Всё это не ново, не ново,
но меркнет и гасится свет.
За окнами серо и сыро.
От ветра ли только дрожим?
Души затыкаю я дыры,
блуждая по строчкам чужим.
Ты выдуман наполовину,
созданье моё и дитя.
Но коль разорвёшь пуповину –
умру без тебя не шутя.
Холодная мглистая осень,
но в ней — золотое руно.
И то, что у Господа просим –
всё в воздухе растворено.
В душе как в окне рассветает
и гонит ночей чертенят.
А всё, чего нам не хватает,
поэты досочинят.
***
Моей любви не хватит на двоих.
Она с годами тоже постарела.
И нет уже того, что каждый миг
во мне летало, пело и горело.
Ей нужно опереться хоть чуть-чуть,
пусть не на жизнь, а на плечо, на локоть,
улыбку, чтобы освещала путь,
тепло, чтоб не давало бездне слопать.
На голос, на письмо или звонок,
на до сих пор не сдохшую надежду
и даже на мифический клинок,
что в древности когда-то клали между.
Мой Боливар любви уже затих,
ни корма от тебя, ни слов не клянча.
Он больше нас не вынесет двоих,
из скакуна преобразившись в клячу.
И не взлететь хотя бы на метле...
Когда любовь бескрыла и бессильна,
она лишь только теплится в золе,
пока совсем её не погасили.
***
Понемногу тону и вяну,
нету места мне на земле.
Как луч солнца, попавший в яму,
гаснет радость моя в золе.
А когда-то в зеркальной лести
счёт ещё не вела годам,
и любила на ровном месте
всех, кто под руку попадал.
Всё кружилось под звуки Верди –
птицы, ангелы, облака...
Но когда я очнусь от смерти –
будет участь моя легка.
Всё увижу я как в бинокль,
моё слово растопит льды...
Бог не спросит, – грешила много ль,
спросит он: «А любила ль ты?»
***
Не буду как все старушонкой,
я девочкой старой умру.
Трепещет души распашонка
на лёгком осеннем ветру.
В графе вместо возраста прочерк,
одежда на мне унисекс.
И ждут меня тысячи строчек –
любила ещё я не всех.
Останется тень силуэта –
всё так же я петь буду сметь.
Поэты – запомните это –
ни старость не имут, ни смерть.
Жизнь – не долг, а приключение...
***
Жизнь – не долг, а приключение,
не экзамен, а подарок.
От неё идёт свечение,
пусть остался лишь огарок.
Что грядущее готовит нам?
Полно, после наревёмся.
Мы найдём судьбе антонимы
и сквозь тернии прорвёмся.
Мы найдём ей вариантики,
не закончив на фините,
и завяжем вновь на бантики
все разорванные нити.
***
Мы не знаем, чего нам хочется,
в чём действительное везенье.
Мы пугаемся одиночества,
а, быть может, оно – спасенье.
Загружаем судьбу задачами,
от возлюбленных ждём отдачи.
Мы рыдаем над неудачами,
что в действительности – удачи.
Только всё это после видится,
с расстояния, что поболе.
Не Кассандра я, не провидица,
от желанного – столько боли.
Я не знаю, чего мне хочется, –
видно, Богу того виднее.
Неизбывное одиночество
с каждым годом душе роднее.
Жизни праздники, детства шалости,
жажда радости и веселья...
А осталось лишь море жалости
и надежда на воскресенье.
***
Луговая, Лесная, Цветочная,
а меж них затесался мой дом.
Здесь живу – не скажу сколько точно я,
уж сама вспоминаю с трудом.
Поэтичны, как в песне, названия.
Там когда-то в далёкие дни
назначала тебе я свидания,
нам те улицы были сродни.
Ни луга, ни леса, ни соцветия
в них конечно, уж не отыскать,
но имён этих звуки столетия
будут слух наш, казалось, ласкать.
Луговая, Лесная, Цветочная,
где сугробы, а летом – ручьи…
О строка моя высокоточная,
с этой музыкой нас обручи.
Здесь втроём мы бродили с собакою,
я из нас уцелела одна.
На балконе бумагу маракаю.
Луговая отсюда видна.
Там домишки теснятся, сутулятся,
возле них палисадник резной…
Как идёт мне Цветочная улица.
А весной я пройдусь по Лесной.
***
Под высокими небесами
мы живём тут как будто сами.
Но оттуда, с других планет,
кто-то смотрит в луны лорнет.
Изучает нас как букашек,
не даёт никаких поблажек.
Наша жизнь, что потом умрёт,
вся известна там наперёд.
Тот, кто был небесам лишь близок,
здесь зачисленный в чёрный список,
будет после прощён, спасён,
в книгу Красную занесён.