Площадка перед зданием музея была забита почти полностью. Такого количества дорогих иномарок, собранных здесь, Андрей не мог припомнить, разве что, когда приезжал академик Зураб Церетели. С трудом втиснув свой подержанный «Лексус» между припаркованными машинами, он покинул салон, направляясь к старинному особняку, в советские годы переданному под музей.
У входа, в ожидании появления «самого выдающегося в мире художника», о чем гласили многочисленные постеры по всему городу, собралась большая толпа, в основном, женщин, что несколько озадачило Андрея. Особо выделялись дамы в возрасте «слегка за…», явно относящие себя к «исключительным». Ведя между собой приличествующую моменту неторопливую беседу - естественно об искусстве, ну о чем еще можно говорить «людям из высшего общества» у стен культурного заведения, - они взирали на окружающих с высоты общественно-политической и финансовой значимости своих мужей, не без гордости демонстрируя друг перед другом свои наряды и драгоценности.
Здесь же в толпе, в нарядах, подчеркивавших все достоинства молодых тел, стояли их соперницы. С презрением рассматривая «рейтузниц» - хозяек зажиточных домов, с чьими мужьями они спали, содержанки втайне завидовали семейным, мечтая когда-нибудь оказаться законными хозяйками особняков.
Чуть в стороне держались самые обычные любительницы вернисажей. От женщин «успешных во всех смыслах» эти отличались неброскостью своих туалетов.
«Обласканный» недобрым взглядом дам, опасавшихся за сохранность своих туалетов, Андрей не без труда добрался до вестибюля, где его поджидал Владимир – давний приятель, работавший в музее.
- Что-то не припомню такого столпотворения! – выдохнул Андрей, протягивая для приветствия руку. – Прям, армагеддец какой-то!
- Так имя какое сурьёзное, что ты! – подыграл Владимир, мультяшно выпучивая глаза. – Сам мусью Шафранов изволили почтить! Неслыханное везение для уездного городка, доложу тебе!
- Я смотрю: ты его не жалуешь?!
- Что есть, то есть!- не стал отрицать Владимир, привычно ударяясь в философствование – его любимое занятие. - Шафранов и иже ему подобные – глубоко несимпатичная мне публика! Но, что ты хочешь?! Удивительную формацию людей породило наше время, Андрюша, - людей, возвеличивающих душевную пустоту! Я воспитан на школе старых мастеров, и, откровенно говоря, мне по барабану все, что делает Никас, потому как к настоящему искусству это не имеет никакого отношения…
Владимир был немногим старше Андрея. Когда-то, очень давно, он окончил Суриковский институт, но художником так по большому счету и не стал, зато много и охотно критиковал других, впрочем, часто по делу. Переспорить его в вопросах живописи было невозможно.
- Сейчас художник тот, кто может позволить себе купить краски и холст. Не зарываясь глубоко, слизнул помадку с нужной информации в интернете и ходит с умным видом. Ты с ним поговори об искусстве, он тебя просветит – мама не горюй! Забросает холст всеми цветами радуги и достает потом галерейщиков своими «нетленками»: примите искусство! Мильон стоит, но отдам, не скупясь. Видел, небось, такие картинки: голова - не голова, глаз - не глаз, в общем, задница, одним словом, и восклицает: «Вот так я вижу современное искусство, а ты, народ, хавай его, если не хочешь прослыть дураком!»
- Ну, это, пожалуй, больше к абстракционизму подходит! – решил блеснуть эрудированностью Андрей. – Шафранов, по-моему, неплохо рисует! И потом: старых мастеров никто не отвергает, но новое время рождает новых кумиров!
- Идолов, ты хотел сказать? – поправил его Владимир.
- Пусть так! Видишь, сколько ценителей пришло посмотреть на картины художника!
- Ценителей? Я тебя умоляю! Оценщиков! Зал, где висят его «открытки» - пустой! – Брезгливо скривив губы, Владимир кивнул в сторону столпившихся во дворе людей. – Думаешь, они действительно пришли увидеть его «божественную» живопись? Вся эта шобла собралась, чтобы приобщиться к НЕБОЖИТЕЛЮ, распиаренному СМИ. Еще бы: будет, что потом знакомым рассказать! Как же: лично видели-с, лично прикоснулись…
Владимиру был свойствен определенный цинизм в оценках мастерства своих коллег. Так, во всяком случае, казалось Андрею. Привычно ссылаясь в беседах на любовь к старым мастерам, он на деле с трудом, но еще мог признать талант за некоторыми из давно почивших. Что же касалось современников, то возвеличивать способности последних было выше его сил.
- Столько лет хожу на выставки, но никогда не встречал таких лиц! Откуда они все …
Андрей пытался подобрать нужное слово.
- Повылазили? – договорил за него Владимир. – Ну, тут как раз всё просто! Все эти дамочки с перелицованными мордуленциями, их надермаколенные мамашки и дочурки-жеманницы – родня наших денежных тузов и местечкового власть имущего актива. Энти на другие выставки не ходють! – перешел он на просторечный язык. - Им тузовое имя подавай. Сейчас будут своих мужичков раскручивать на покупку «шедевра» от Никаса, а кто побогаче – на собственный «патрет» в одёжке наложниц султана Сулеймана. Нынче богатые моду завели - иметь в спальне изображение жен или любовниц в неглиже…
До официального открытия выставки еще оставалось немного времени, и Андрею не терпелось попасть в экспозиционный зал, чтобы успеть ознакомиться с работами модного художника. Несколько лет назад, начав приобретать картины разных авторов, он привлек в консультанты Владимира. Вот и сегодня собирался присмотреть с его помощью что-нибудь новое для своей коллекции. Кроме эстетической составляющей, такая покупка, как полагал Андрей, несла в себе и определенные материальные выгоды, ведь в случае необходимости работу известного автора всегда можно перепродать.
Главный выставочный зал находился этажом выше. Увлекая Андрея к лестничному маршу, Владимир попытался отговорить его от покупки.
- Шафранов не тот художник, чьи картины стоит покупать…
- Стоит-стоит! – твердо заявил ему Андрей, тем самым пресекая дальнейшие разговоры на эту тему. – Твоя задача – посоветовать. Не думаю, что «открытки» Никаса, как ты пренебрежительно называешь его картины, висят в домах исключительно недалеких людей. В цене бы только сойтись!
- Ну, дело государево, - не стал настаивать Владимир. – А в цене сойдешься, даже не сомневайся. Шафранов только на публику заявляет, что продает за миллионы, а на деле, уверяю, опустит стоимость до низшего предела.
- Дай-то бог! Очень хочется купить что-нибудь.
- Кто-то из мудрых сказал: если картина стоит больше, чем я могу за нее заплатить, то для меня она становится предметом роскоши, а не искусства! Правда, до такой мудрости не все дорастают, - проговорил Владимир, искоса поглядывая на Андрея, но тот сделал вид, что не расслышал его слов.
Андрей был уверен, что в его приятеле сидела обида на судьбу, ведь ни одна из написанных им картин так никогда и не была продана. Впрочем, это совсем не мешало скромному хранителю музейных фондов зарабатывать неплохие комиссионные на сделках. Профессионально разбиравшийся в живописи, Владимир помогал своими советами не только Андрею.
Залы, где экспонировались картины Шафранова, к удивлению Андрея действительно оказались пусты, лишь две крупногабаритные женщины и сопровождавший их не менее фактурный мужчина, обмениваясь восторженными репликами, лениво перемещались от стены к стене.
- РомантИк! Боже мой, какой романтИк! – делая на французский манер ударение на последний слог, восхищалась пожилая дама в длинном черном бархатном платье с поясом на том месте, где, очевидно, когда-то была талия. Ее левую грудь украшала большая алая роза. - Вы обратили внимание, как много шаров он рисует? Хрустальные шары… Ах! Очень мило! Хрупкой души человек, что тут скажешь.
- Извини, дорогая, художники не рисуют, художники - пишут! – тактично поправила обладательницу фантастического цветка дама помоложе. – Знаешь, пожалуй, ты права! Как психолог, я могу констатировать, что столь яркая палитра красок говорит о чрезвычайной утончённости его души, я бы даже сказала - ранимости! Он мне видится о-очень необычным человечком! Восхитительно!
- Мда, думаю, вы обе правы! – ворковал рядом мужчина, то ли поддерживая их за локотки, то ли, наоборот, опираясь. Лет семидесяти, с наголо обритой головой и редкой седой бородкой, сплетенной в косичку, он походил на персонажа из американских комиксов. – Трепет! У меня его талант вызывает трепет! Вы понимаете, - тут мужчина медленно вытянул по направлению одной из картин руку, прикрыл глаза, замерев на мгновение, - я чувствую, как от них исходит благо…
- О, боже! – не сдержался Владимир, услышав столь патетическую оценку творчества Шафранова, и немедленно потянул Андрея в соседний зал. - Нет, ну ты слыхал? Экстрасенс, твою бородку! Благо он чувствует! Я всегда говорил, что женщина-психолог – это неустроенный в жизни человек, часто с диагнозом, а мужчина-психолог – это вообще не мужчина!..
Обычно, если позволяло время, Андрей приходил задолго до официального открытия выставки. Можно было не спеша изучить экспозицию, услышать мнение местных художников, как правило, уже слонявшихся по залам. Со многими из них он был знаком. Однако сегодня ни одного художника здесь не оказалось.
- Твои коллеги так увлеченно работают над своими картинами, что не нашли времени прийти сюда? – спросил он Владимира, не скрывая иронии.
- А на что тут смотреть? – вскинул тот брови.
- Ах, ну да, я забыл: Шафранов – это плохо! – Андрей усмехнулся. – Володь, что бы ты ни говорил сейчас, это будет выглядеть как зависть. Никас умеет не только писать, но и продавать. Он успешен, богат! Его менее известным собратьям по кисти и мастихину, очевидно, не просто задушить в себе чувство зависти. Всякий творческий человек непременно причисляет себя к гениям, отказывая в этом всем остальным. Как говорил классик: сложно наступить на горло собственной гордыне. Картинами Шафранова восхищаются многие известные люди страны. Ну, не все же они полные идиоты?
Андрей был рад, что, наконец, высказался.
Привыкнув, что приятель всегда прислушивается к его мнению, Владимир выразил удивление на лице.
- Ты так считаешь? Вот так все разом взяли и стали завидовать?.. Ты мне сейчас напоминаешь простого гончара, который искренне полагает, что разбирается в памятниках куда лучше, чем скульптор.
Сравнение с гончаром Андрея оскорбило.
- Да уж куда нам?! Мы ведь художественных коридоров не проходили! А ничего, что у меня высшее образование?
- И что, тебя на твоем факультете экономики, или что ты там оканчивал, учили понимать балет? Может, ты можешь отличить Доменико Чимарозу от Доминика Скарлатти, а Клода Моне от Эдуарда Мане?
- Интересно, все, кто не состоялся как художник, пошли в критики Шафранова? – Ответил уколом на укол Андрей.
Владимир ответил со свойственной ему иронией:
- Нет, не все! Некоторые, как видишь, стали хранителями музейных фондов!
- Ну ладно, художники не пришли - тут, как говорится, все ясно: зависть и даже не спорь! – чуть притушив запал, продолжал Андрей, полагая, что обмен колкостями он выиграл. – Но объясни мне, почему на ваши выставки не ходят артисты, музыканты, писательская братия - в общем те, кого принято называть богемой?
- Я тебя умоляю! Ты много видел музыкантов или поэтов, которые понимают живопись?
- Не думаю, что и вы, художники, что-то смыслите в стихах или тонкостях музыки! Очевидно, здесь проблема общекультурного обнищания нашего общества…
- Ну, не скажи, не скажи! – Губы Владимира расплылись в улыбке. - Я, к примеру, очень даже люблю классическую музыку! В былые времена, когда еще не щадил хвосты колонков и белок, стирая их о холсты, обязательно ставил пластинку Баха или Бетховена. – Картинно подбоченясь, словно стоял у мольберта, Владимир взял в правую руку невидимую кисть. – Как сейчас помню: малюешь барышню, возлежащую пред тобой на диване в чем мать родила, в ожидании, когда ты закончишь работу и начнёшь угощать ее шампанским, или, на худой конец, чайком с заварным пирожным, если на игристое с икоркой денег не хватает, а из старенького патефона звуки доносятся! Очень хорошо, доложу тебе, писалось под Баха и Бетховена! А вот под Штрауса совсем не писалось! Под Штрауса дамам непременно хотелось пуститься со мною в пляс. Так и кидались на шею! А я ж не мог, ты же понимаешь! Я в этот момент в образе был… эээ… в образе творца! Как можно мастеру, творящему под величественную музыку свое искусство, танцевать с какой-то там бабенкой, сорри - обнаженной моделью? Никак нельзя! Обижались, призывали к грехопадению! Но я под Бетховена – ни-ни! Я, может, поэтому и не женат до сих пор, потому как молоденькие женщины Бетховена не очень уважают, а под «Ласковый май» или там «Мираж», я… хе-хе…
Словно продолжая писать невидимую картину, Владимир выставил руку еще дальше, и так забавно это у него получалось, что Андрей живо представил себе возлежащую на старом диване с торчащими пружинами голодную модель не первой молодости, желавшую закружить крупную фигуру Владимира в танце и… расхохотался.
- Вот, а ты говоришь: художники не любят музыкантов, поэтов и… кого ты там еще назвал?
- Артистов!
- А это кто такие?
Их хохот разорвал тишину небольшого зала, чем привлек внимание вошедшей следом за ними троицы восторженных «психологов». Осуждающий взгляд последних красноречиво напомнил, что музей – не место для столь мальчишеского поведения…
Уже много лет в средствах массовой информации разгорались страсти вокруг имени Шафранова, чье лицо часто мелькало на телеэкранах рядом с известными артистами, депутатами, политиками. Одни медийные лица, любившие потусоваться и попиариться не важно где, не важно с кем, называли художника гением, требуя от него взаимного восхваления. Другие же уверяли, что в его искусстве нет и толики творчества, лишь ремесло человека, страдающего дурновкусием.
Чтобы вознестись на олимп искусства, сделать себя значимым, Шафранову, осознавшему в какой-то момент, что самому никогда не подняться до нужного уровня настоящего искусства, пришлось перешагнуть через определенные моральные принципы, включающие в себя такие важные понятия для любого по-настоящему творческого человека, как профессиональная честь и достоинство. Решив однажды, что мораль еще никого не сделала богатым, он пошел путем наименьшего сопротивления. Умереть в нищете и безвестности, как заканчивали жизнь многие талантливые, но так никогда и не узнанные широкой публикой художники, он не собирался. Просчитав все ходы, ведущие к популяризации, Шафранов стал действовать, и начал с… имени.
Коля, Колян, Колюсик! Свое родное имя ему никогда не нравилось. Паспортно-официальное Николай казалось непрезентабельным. Решив сменить его на более звучное, он остановился на имени Никас, которое, как полагал, подходило ему больше. Ну на каких еще просторах России, с её Иванами да Марьями, встретишь такое редкое и запоминающееся имя?! Следующим этапом должен был стать пиар…
Просиживая часы со своими друзьями в модном парижском кафе, молодой Пабло Пикассо, чья история жизни весьма импонировала Шафранову, дабы утвердить свою значимость, как художника новой формации, частенько любил размахивать большим пистолетом перед лицами более старших коллег, нелестно отзывавшихся о его творчестве. Особенно от него доставалось тем, кто был обласкан прессой. Пикассо утверждал, что писать так, как они, он может обеими руками, но такая живопись давно не актуальна, и он намерен открыть миру новые течения. Со временем так и случилось, и имя художника еще при жизни стало синонимом новизны в искусстве.
То ли пистолет не нашелся, то ли характер оказался не таким горячим, как у великого испанца, но Шафранов решил идти иным путем, применив до гениальности простой трюк. Запустив в прессу легенду о том, что его картины имеются у многих известных лиц страны, он разослал некоторым нуворишам их собственные портреты, написанные, как с кальки, с доступных из прессы фотографий. Что там страны! Сам папа римский был счастлив получить собственный парадный портрет от русского гения, а уж всемирно известная актриса Софи Лорен – та просто в него влюблена!
Так, во всяком случае, Никас неустанно рассказывал всем подряд. Большим подспорьем для дальнейшего собственного продвижения стал альбом с портретами все тех же известных персонажей, выпущенный им за кровные деньги. Правда, о последнем обстоятельстве Шафранов умалчивал, скромно намекая очередному собеседнику на «царский подарок, сделанный ему сверху». От кого «сверху», он не уточнял, лишь загадочно отводил глаза в сторону. Клиенту оставалось догадываться, а нищим коллегам завидовать: целует же Господь некоторых в лоб!
«Не многие могут позволить себе иметь работу Шафранова, - вкрадчиво внушал Никас очередному потенциальному заказчику, - а ты можешь!» И вот очередной счастливый обладатель собственного портрета, утопая в кружевных воротниках испанского идальго или в парадном облачении короля Сигизмунда, уже сидит на рисованном троне с супружницей, вчера только отошедшей от газовой плиты, а нынче ставшей владелицей многих квадратных метров на лазурном побережье. «Тока ты других Сигизмундами не рисуй! – просит он художника, расплачиваясь за «шедевр». – Пусть я один им буду, понЯл?»
«Ну, о чем речь?! - Шафранов понимающе кивает в ответ. – Нужны другие костюмы, эпохи, кумиры? Не вопрос!..»
Такой путь к собственному возвеличиванию на Западе был известен давно. К тому же он не был суров, как те потасовки, какие устраивал на заре своего становления молодой Пабло. Правда была в том, что Пикассо действительно оказался талантливым живописцем и новатором. Но, прославив своё имя на весь мир, к концу жизни художник вернулся к упрощенным формам, достигнув понимания, что высшая идея любого искусства заключена в простоте. Забросив живопись, мастер стал работать с глиной, ваяя из нее сосуды.
Шафранов знал историю жизни великого художника, но лепить в старости вазочки не собирался: не настолько еще был богат и знаменит, как хотелось. Да и в философии уступал знаменитому коллеге по причине малограмотности. Продолжая одаривать состоятельных людей своими альбомами, он уверял, что в следующем выпуске разместит их лики (однозначно, святые!) рядом с портретом президента страны. Новые клиенты благоговейно закатывали глаза, выдыхая на американский манер: «О, май гад! Это реально круто!»
Верным оказался еще один расчет Шафранова: никто из его заказчиков в живописи не разбирался. Те же, кому он дарил, если понимали - всячески открещивались от картин художника. Но, об этом, естественно, «божественный» Никас распространяться не желал.
Приобретая «искусство» от Шафранова, нувориши полагали, что покупают место в высшем обществе, куда он большими стараниями пробил дорожку. «Обычный художник пишет то, что можно продать, а хороший продает то, что пишет», - говорил на закате своей жизни помудревший Пикассо. Никас продолжал писать то, что продавалось. С годами заказов стало прибавляться…
Вернувшись обратно в главный экспозиционный зал, они столкнулись с небольшой группой людей, возглавляемой старой знакомой Владимира, искусствоведом Эвелиной Майер - частым гостем всевозможных выставок. Как обычно, она находилась в окружении молодых коллег из университета, в котором преподавала.
- Эвелина Марковна, всегда рад вас видеть! – двинулся он навстречу ей. - Пришли прикоснуться к вечному?
Поправив на носу очки в толстой роговой оправе, Майер махнула рукой:
- Бог с вами, Володя, я уже видела эту галиматью в Москве! Вот, привела своих показать воочию, что такое антиискусство.
- Так уж и анти? – Владимир бросил на Андрея красноречивый взгляд, словно говоря: «Ну, что я тебе твердил!»
- Это все, что угодно, только не живопись. Так писать нельзя! – Извинившись за простуду, Майер потянула из своей сумочки носовой платок. - Любой студент художественного училища знает, что краски разного цвета, умело смешанные, должны играть на холсте, как хороший актер в театре. Это и называется живописью! А что мы видим у Шафранова?
- Полноте, Эвелина Марковна! – Владимир придал лицу выражение умиления. - О нем столько хорошего пишут ваши собратья по перу!
- О, еще как пишут! – согласилась она. – Им ведь тоже хочется есть. Если Шафранов заплатит мне приличные деньги, я, пожалуй, продам душу дьяволу и напишу о нем всё, что попросит и даже больше! Хотя нет! - Майер на секунду задумалась. – Жить потом с этим позором…
- Нда! Начинающего художника понимает всего-то несколько человек, а знаменитого – почти никто! – многозначительно изрек Владимир.
Эвелина Марковна прошлась вдоль стены, где висели картины. Следом за ней тенью двигалась ее свита. У портрета известного телеведущего, всю жизнь посвятившего изучению животного мира, она остановилась.
- Любая картина – это иллюзия! Художник должен найти способ убедить зрителя в правдоподобии своей лжи, иначе он просто ремесленник. Думаю, таких, с позволения сказать, «гениев», в каждом среднем городке можно найти с десяток, но, слава богу, не все они являются чьими-то выдвиженцами, иначе наша жизнь стала бы намного гаже. – Майер сморщила лоб, отчего тяжелые очки сползли на кончик носа. - В последнее время Шафранова стало слишком много! Я уже опасаюсь включать микроволновку, вдруг он и оттуда заверещит!
- Вы совершенно правы, Эвелина Марковна! – неожиданно вступила в их диалог юная особа из ее окружения. Вглядываясь в хорошенькое личико девушки, Владимир невольно подтянулся, что не ускользнуло от Андрея. – Я вот недавно смотрела передачу про ремонт в санитарных комнатах… э-э-э… ну, в туалетах, проще говоря, так представьте себе, он и там обозначился! Рассказывал, какой у него дома, извините, унитаз стоит. Вы представляете? Это уже ни в какие рамки: художник и туалет!..
- Что вы говорите? – Еще больше втянув в себя выдающийся вперед живот, Владимир включил все свое обаяние. – Каков, однако! - Взяв девушку под руку, он неожиданно для всех, кроме Андрея, спросил ее: - А как вы относитесь к Бетховену? Мне кажется, он вам должен нравиться!
- Обожаю Бетховена! – ответила та, отчего-то покраснев. – Как можно его не любить?!
- Согласен! Вы знаете, под его музыку так хорошо пишутся жанровые картины! Если хотите, я вам как-нибудь расскажу об этом, - оживился Владимир, но, перехватив полный убийственного холода взгляд Майер, тут же выпустил руку девушки из своей. - И всё же, Эвелина Марковна, как вы находите выставку?
- Среди достойных моего внимания и времени я ее не нахожу! Как говаривал Йозеф Бойс: «Художником может быть каждый, кто таковым себя считает!» Это как раз тот случай. Ну, нравится Шафранову терзать холст – его право!
- Именно об этом я только что рассказывал своему другу! – В очередной раз показав Андрею ухмылку победителя, Владимир снова повернулся к понравившейся ему девушке. – Бойса не читал, но его высказывание очень совпадает с дюшановским тезисом: искусством может быть все, что угодно!
- Пусть эти перлы мудрости останутся на совести обоих мужей, - решительно отгораживая девушку от него, строго произнесла Майер. - А вы, Володя, прекратите поедать глазами нашу Ксению!
Но любвеобильный Владимир, подлив голосу елея, продолжал:
- Ксения?! Какое прелестное имя! А что, Эвелина Марковна, замужем наша Ксения или как? Я-то, если помните, человек пока что свободный от брачных пут, но, видя такое совершенство, готов к окольцеванию, и если…
- Никаких «если»! – все так же решительно ответила Майер. – Между прочим, у меня еще Левушка, мой племянник, не оженившийся!
Невольно оказавшись объектом их разговора, девушка зарделась и скрылась за спинами подруг, чем вызвала сдержанные улыбки у окружающих.
- Жа-аль! – протянул Владимир. – Против вашего музыкального Лёвы, Эвелина Марковна, с его тяжелым роялем, мне не сдюжить! Ну вот, снова день не задался! Прожит зря!
- Как же зря? А выставка Шафранова? – Впервые за весь разговор Майер улыбнулась ему, и тут же перекинула внимание на Андрея: – Молодой человек, смотрите, не поддавайтесь на уговоры этого хитреца! Я слышала: вы приобретаете картины? Уж поверьте мне – здесь, - она махнула рукой вдоль стены с картинами, - ничего достойного вы не найдете. Не стоит пополнять ряды людей, не способных отличить хорошую картину от раскрашенного рисунка. Запомните: опасен не бездарный художник, опасны его почитатели! Чем больше их, тем ниже культура общества.
- Эвелина Марковна, о чем вы говорите?! Любовь народа к Никасу безгранична! Публика его обожает!
- Народ у нас всеядный, что не кинь – все съест, а уж если упаковать в блестящую обертку...
Андрей чувствовал себя неловко, делая вид, что изучает картины.
Одна из стен зала была полностью увешана портретами кошек, чьи головки Шафранов искусно дорисовал к женским фигурам, скомпилированным с картин известных мастеров. Остановившись возле одной такой работы, Эвелина Марковна покачала головой:
- Гюстав Флобер как-то сказал: художник должен присутствовать в своём произведении, как Бог во вселенной – быть вездесущим и невидимым! Что божественного мы можем увидеть здесь, позвольте вас спросить? Тонкую душу живописующего кошковеда?
Слово «живописующего» в устах человека, ответственного за каждое произнесенное слово, прозвучало как «живописающего», неся определенный оттенок, что заставило всех рассмеяться.
Бегло осмотрев кошачью галерею, Майер подступила к картине под названием «Король – Солнце».
- Ну, а здесь, извините, уже диагноз!
Это была известная работа Доминика Энгра «Император Наполеон», написанная художником в 1806 году. Не мудрствуя, Шафранов вместо головы полководца изобразил… солнце с отходящими от него лучами. «Реформатор» старого произведения не удосужился даже сменить императорскую мантию на королевское платье.
Андрей хорошо помнил картину по репродукциям в многочисленных художественных альбомах, которые он собирал.
После такой оценки «творчества» московского художника в зале наступила тишина, во время которой Андрей снова чувствовал себя неловко. Первым заговорил Владимир, в голосе которого скрывалась привычная ирония:
- Ну, не будем строги к «таланту»! Кажется, Эжен Делакруа говорил, что картина должна радовать глаз. Скольких людей радуют эти кошечки и солнцеголовые короли!
- Прежде всего картина должна питать душу! – сухо отреагировала на его иронию Эвелина Марковна. Зажав платком нос, она в очередной раз пыталась сдержать чих. - Я знаю людей, которые владеют приличными библиотеками, но при этом совсем не читают книг. Им доставляет удовольствие казаться умными. Картину нужно читать! Произведение искусства тем и отличается от ширпотреба, что вы его всегда видите разным.
- Нечитающий владелец библиотеки напоминает мне, пардон, евнухов: те, вроде, тоже жили в гаремах да что толку! – вставил Владимир.
Скользнув взглядом по циферблату часов, Майер заторопилась:
- Опаздываю в университет…
- Эвелина Марковна, все порываюсь спросить вас: вот о чём говорят искусствоведы, когда собираются вместе?
- Вероятно, о том же, о чем и художники: о форме, содержании произведения, смысле, структуре! Но могут поговорить и о норковой шубке, если близко зима! - пошутила она.
- Это вы хорошо думаете о художниках, – засмеялся Владимир. – В действительности, когда мы собираемся, то говорим о том, как подорожали краски, что холст нынче не тот, не репинский, как бывал прежде, и что настоящее искусство сейчас уже никому не нужно.
- Вот как?! Видимо, это настоящие художники так рассуждают, Володя, а придворные говорят о яхтах, виллах за границей, галереях и академиях имени себя любимых. А вы пишете картины? – удивилась она. – Что-то я не припомню их на выставках!
- О, я еще удивлю мир! – без тени смущения на лице заявил Владимир. – Какие мои годы!
Андрей с трудом сдержал улыбку. Уже много лет его приятель выдавал эту заготовленную фразу всем интересующимся его творчеством, очевидно, сам давно перестав верить себе.
- Что ж, будем ждать! - Майер грациозно, насколько это позволяла ее располневшая с годами фигура, задвигала бедрами, держа путь к выходу из зала, но вдруг резко остановилась. - Знаете, я только сейчас поняла, что меня смущает в работах Шафранова, кроме, конечно, мещанства! Краски! Я их не вижу! Такое ощущение, что это слегка подкрашенные репродукции на холстах.
- Не поверите, Эвелина Марковна, но так оно и есть! – просиял Владимир. - А я-то полагал, что вы сразу обнаружили подвох!
Осмотревшись и не заметив вблизи посторонних глаз, он отвел от стены одну из картин, подставив свету ее бок. Все увидели края штамповки, затянутые скобами. Изготовленный на специальном цифровом дупликаторе методом трафаретной печати, позволявшей перенести на холст любой рисунок или фотографию, такой «шедевр» мог выпускаться в неограниченном количестве. Массовое издание не только обесценивало оригинал, но и опошляло искусство.
- Ризография? – Майер ужаснулась. – Шафранов, видимо, полагает, что здесь это пройдет? Ничуть не бывало! – Глаза Эвелины Марковны, увеличенные линзами очков, грозно расширились. – Что вы хотите – обесчещенное искусство! – вздохнула она. - Это такой же плевок нам всем, какой в свое время сделал Пьеро Мандзони. Но я этого так не оставлю! Я напомню своим московским коллегам-искусствоведам, воспевающим всякую бездарность, что такое настоящая живопись…
Проводив гостей до выхода, Владимир вернулся невероятно довольный:
- Ну, теперь жди драчки между Майер и столичными писаками! Я, правда, надеялся, что Эвелина захочет публично «раздеть» Никаса.
- Хочется скандала?
- Очень! Скучно, понимаешь, живем! Хочется хорошего мордобоя, в фигуральном смысле, конечно! Эх, Андрюха, ты вообще понял, что сейчас произошло? – похлопал его по плечу Владимир.
- Ничего особенного. – В Андрее еще не прошла обида на приятеля за сравнение его с неграмотным народом. – Очередная субъективная оценка творчества Шафранова. Ты, конечно, будешь утверждать, что искусствоведы не ошибаются в своих суждениях и их слово последнее в инстанции…
- Нет, не буду, - не стал с ним спорить Владимир. – Деньги у тебя есть, а знаний, извини, не хватает. Всего тебе все равно не объяснишь. Но я сейчас о другом. Ты, можно сказать, только что присутствовал при историческом моменте - очередном массовом исходе евреев из мест обетованных! Такого в стенах нашего музея еще не случалось, чтобы искусствоведы покидали площадку до открытия выставки!
- А при чём тут евреи? – не понял Андрей.
- Ну, как при чём, как при чём? Не секрет, что все галереи мира, музеи, концертные площадки, артистические сцены притягивают детей Израилевых, как манна небесная.
Наступал момент открытия выставки. Главный зал стал наполняться шумной публикой.
- Выходит, Шафранов обманывает людей, выставляя копии своих работ? – Андрей понизил голос. – Но зачем успешному живописцу идти на такой обман? Продавай оригиналы!
- Их всегда мало, а копий можно наштамповать. Это даже не копии, это – мусор! – Владимир глазами выискивал в толпе знакомых. – Вообще-то, в приличном обществе за такое морду бьют. А насчет успешности… Успех даже таких прохиндеев, как Никас, таит в себе опасность: рано или поздно начинаешь копировать себя, если ты понимаешь, о чём я. Это даже хуже, чем копировать других, потому что приводит художника к бесплодности. Ты меня осуждаешь за то, что я плохо думаю о почитателях Шафранова, дескать, народ лучше знает, что ему нужно и его не обманешь. Это верно: народ обмануть нельзя, если он сам того не желает! Всякий обыватель, а ты обыватель, и не надо обижаться, думает, что понимает искусство. Но если художник учится творить искусство, то зритель должен учиться его понимать, чтобы подняться над своей безграмотностью. Художник обязан поднять обывателя на верхнюю полку культуры, а не опускаться на дно ящика. Для одного музыка – три струны на балалайке, а другому нужен оркестр, сложная композиция. Вот, как-то так!
- Что с моей коллекцией? Много мусора я приобрел с твоей помощью? – озадаченный сегодняшним курсом ликбеза, уныло поинтересовался Андрей.
- С твоей коллекцией все нормально! – успокоил его Владимир. – Картины мы тебе подбираем хорошие, достойные. Конечно, больших денег за них ты не выручишь, надумай продать, потому как мастера эти никому не известны, да и вряд ли когда будут на слуху, но и Шафранова через пятьдесят лет никто не вспомнит, разве что дурным словом, и уж точно я тебе не продал ни одной «банки от Мандзони».
- Кто такой этот Мандзони? – полюбопытствовал Андрей, вспомнив упоминание о нем Майер.
- О, эту историю должен знать всякий, кто решил кинуть бабло в топку повышения собственной значимости, - начал Владимир. - В мае 1961 года итальянский художник-концептуалист Пьеро Мандзони закрутил в консервных банках по тридцать граммов собственных фекалий, заготовив таким образом девяносто штук. На каждой из баночек он на четырех языках честно написал: «Стопроцентное натуральное дерьмо художника», и продал их по цене… золота. В 2007 году одна из этих баночек была продана на «Сотбис» за рекордные 124 тысячи евро.
…Шум в зале нарастал. Наконец, в сопровождении директрисы музея и представителя местной власти перед собравшимися показался сам автор. Тут же появились журналисты местного телевидения и радио. Оператор принялся устанавливать штатив под видеокамеру, наводя ее объектив на московского гостя.
Андрей с Владимиром стояли к Шафранову довольно близко, так, что могли слышать его разговор с представителями прессы.
Две дородные дамы, не особо церемонясь, протиснулись между приятелями, став впереди них. Затаив дыхание, они с вожделением взирали на столичного гостя, пытаясь поймать каждое его слово.
- Какой мужчина! – наконец выдохнула одна из них, и ее лицо озарилось счастливой улыбкой. - Какой человечек!
При слове «человечек» Андрея передернуло. Скрестив руки на груди, Владимир стоял рядом, нацепив на лицо маску стороннего наблюдателя.
Откинув со лба заученным движением головы прядь длинных волос, Шафранов, не обращая внимания на собравшихся, сосредоточился на журналистах.
- Где мне стать? Здесь нормально? – допытывался он у молодой журналистки, разматывавшей шнур для микрофона. – Как с освещением? Может, добавить софитов?..
- Все хорошо! – не поднимая головы, безучастно ответила та. – Да вы не волнуйтесь, мы вас уже достаточно поснимали в аэропорту!
Избалованный повышенным вниманием, художник, очевидно, от местной прессы ожидал большего уважения к собственной персоне, но девушка не выказывала к нему особого интереса. Шафранов заметно занервничал.
- Проверьте, пожалуйста, все еще раз! Я недавно давал интервью в Новосибирске, и там у них что-то не сработало. И да, снимите меня… - оглядевшись по сторонам, он встал рядом с высоким мужчиной, одетым в строгий деловой костюм, – снимите меня с заместителем вашего губернатора!
Стоявшая прежде рядом с Шафрановым, директриса музея неловко отодвинулась в сторону. Наконец оператор подал знак. Все так же, не поднимая головы, журналистка бросила:
- Картинка готова! У нас будет несколько минут!
- Как, и все? – Голос Никаса сник. Эта пигалица явно не воспринимала его подобающим образом. Словно призывая к помощи местного высокого начальства, Шафранов обиженно воскликнул: - Несколько минут – это очень мало! Ну, не каждый же день к вам приезжают известные всему миру художники?
- Знаменитостей у нас хватает! – придав голосу стали, холодно отреагировала на его замечание журналистка. - Вы не волнуйтесь! – повторила она. - Сейчас мы снимаем картинку для новостной программы, а вечером вас пригласят в студию на запись!
- Значит, у меня еще будет возможность встретиться с поклонниками моего таланта? Прекрасно! Надеюсь, ваши местные знаменитости не сильно на меня обидятся!
- Не сильно, у нас добрый народ! - парировала девушка, будучи явно не в духе. - Тем более, что ваши почитатели останутся за кадром: в студии вы будете один на один с ведущей.
Решив больше не вступать с прессой в пререкания – себе дороже, - Шафранов нервно потер ладони.
- Пожалуй, начнем…
С этого момента он ни на минуту не забывал, что находится перед камерой.
Первой выступила директор музея. Представляя публике известного художника, она, к своей чести, не стала особо рассыпать комплименты в его адрес. Работники музея знали, как неохотно их руководительница согласилась на проведение этой незапланированной выставки, на которую пришлось затрачивать и время, и средства. Произнеся дежурные в таких случаях слова, она предложила автору рассказать о своем творчестве.
Андрей приготовился услышать очередную историю становления художника. Как правило, такие выступления были похожи: люблю рисовать с детства, ходил в художественную школу, особую роль на мое творчество повлияло искусство такого-то живописца и так далее. Однако, Шафранов, вопреки ожиданию, говорить о себе не стал. Со стороны это могло характеризовать его, как человека скромного. На деле он так часто придумывал о себе всевозможные небылицы, что сам окончательно запутался в них. Попав несколько раз в неловкие ситуации, когда дотошные журналисты уличали его во лжи, Никас решил, что впредь ему стоит меньше говорить на официальных церемониях. Так он, к тому же, будет выглядеть загадочнее. Поприветствовав гостей, художник не преминул высказать обиду в адрес так и не посетившего его выставку губернатора, заметив, что в других краях его уважают больше, и перешел ко второй части своего «выступления», по всей видимости тщательно отрепетированной. Так, во всяком случае, показалось Андрею.
«Всемирно известный гений» в свойственной ему лениво-вальяжной манере рассказал, как буквально был завален просьбами местных властей осчастливить своим визитом их земляков и, несмотря на «страшную загруженность и выставочную деятельность, расписанную на годы вперед», он (светлый человек!) никак не мог им в этом отказать.
- …И вот я здесь! – потупив взор, тихо сказал Шафранов. Зал тут же принялся неистово рукоплескать ему. – Знаете, как это важно для нас, художников, когда на твою выставку идёт простой народ!..
Безусловно, этой фразой он стал ближе СВОЕМУ зрителю, роднее. Густо пахнущие парфюмерией соседки приятелей обмякли. Казалось, еще мгновение и женщины бросятся на шею любимому «человечку». Тем временем Никас, закончив короткую речь, медленно, с каким-то упоением, стал стягивать со своей руки часы, сопровождая действие комментарием:
- Я снимаю свои золотые «Картье» и надеваю часы, подаренные вашим губернатором! Надеюсь, они будут не хуже моих «Картье»! – снова сделал он ударение на названии знаменитой французской ювелирной и часовой фирмы, ловко пряча в карман пиджака один хронометр и выуживая из него другой…
Одна из тайн настоящего искусства состоит в том, что каждая творческая личность переживает периоды наполненности и опустошённости. Эгоцентризм человека, выступавшего сейчас перед аудиторией, не предполагал последнего. В каждом его жесте, слове, взгляде читалась только наполненность самим собой, своей значимостью. Разочарованию Андрея не было предела. От встречи с «гением» он ожидал иного: разговора об искусстве, своих исканиях, сомнениях. Отрепетированная не на одной площадке «игра» заезжего гастролера продолжалась. В какой-то момент Андрею стало даже приятно от того, что в зале так и не появились первые лица края и города. Но ведь для чего-то они пригласили Шафранова?!
- Да никто его не приглашал! – поведал ему тихо на ухо всезнающий Владимир. - Стыдно им тут объявляться! Ну, не совсем же глупые?! Губеру позвонили из Москвы, так, мол, и так: выставку провести, деньги на ее проведение выделить, из средств местного бюджета сделать закупку картин!
Услышав сзади бормотание, одна из дамочек резко обернулась, злобно сверкнув стекляшками модных очков.
- Неужели сам министр культуры позвонил? – удивился Андрей.
- Нет, конечно! Было бы откровенным свинством занимать такую должность и не понимать, кто такой Шафранов. Народ поговаривает, что за ним стоит один известный кинорежиссер, представляющий культуру в Госдуме. По слухам Никас отстегивает ему за продвижение приличные проценты.
Услышав известное имя, Андрей возмутился:
- Киноделу что, зарплаты «думца» мало? На жизнь не хватает?
- Старый уже! Муза сбежала, кино не снимает, а кушать-то хоцца!
Едва Шафранов закончил манипуляции с часами, как из бездонного кармана его пиджака донеслась мелодичная трель мобильного телефона, который хозяин, готовясь выступать перед публикой, почему-то не отключил, позабыв, очевидно, о правилах приличия или намеренно…
Андрей даже повертел головой по сторонам, пытаясь выискать в толпе тайного руководителя этого действа, так слаженно срежиссированного.
Медленно вынув на свет дорогой прибор связи – еще один по значимости атрибут современных успешных людей или им подражающих, - Шафранов, не сочтя нужным извиниться перед публикой, поднес его к уху.
- Послушайте, я сейчас нахожусь далеко от Москвы, в одном очень приличном городе, где открываю свою пер-со-нальную выставку, - намеренно растягивая слова, медленно выговорил он неведомому собеседнику, успев шепнуть в зал, что звонят из Госдумы, - и передо мной… - тут он отвел взгляд от лица журналистки, полного неприкрытого сарказма, - три тысячи камер! Вы меня отвлекаете...
В голосе Шафранова почувствовалось наигранное раздражение, впрочем, недолгое и негромкое. Публика глотала всё: и детскую игру в «а мои часики лучше!», и про множество камер вместо одной. Андрей с удивлением рассматривал лица окружающих. Каким восторгом горели их глаза!
Закончив краткий разговор с невидимым собеседником, Шафранов, не сказав больше ни слова, схватил заместителя губернатора за руку и потащил по залам показывать свои работы. Охрана чиновника тут же окружила их полукольцом. С этой минуты никто кроме этого высокого мужчины, наделённого властью «отпускать деньги» на закупку картин, художника не интересовал. Стоявшей в некоторой растерянности директрисе музея не оставалось ничего другого, как предложить зрителям осмотреть выставку и тут же исчезнуть в своем кабинете.
Ропот пробежался по залу: уж слишком быстро закончилась долгожданная встреча публики с ее кумиром. Особо ретивые из воздыхателей Никаса, не желая мириться с таким положением дел, последовали за ним, собравшись в некоторое подобие хвоста кометы под названием «Шафранов».
Андрей с брезгливостью смотрел им вслед. На душе было скверно от осознания, что еще каких-то полчаса назад он и сам мог оказаться пылью этого хвоста. Сейчас он был благодарен Владимиру и Майер, преподавшим ему урок искусствознания.
- Ну, будем покупать Никаса? – спросил Владимир, пытаясь уловить по лицу Андрея его настроение.
«Я просто думал вложить деньги…», - хотел было оправдаться Андрей, и, через силу улыбнувшись, решительно произнес:
- К черту Никаса! Будем учиться скромности, пока ее не отменили…
У входа, в ожидании появления «самого выдающегося в мире художника», о чем гласили многочисленные постеры по всему городу, собралась большая толпа, в основном, женщин, что несколько озадачило Андрея. Особо выделялись дамы в возрасте «слегка за…», явно относящие себя к «исключительным». Ведя между собой приличествующую моменту неторопливую беседу - естественно об искусстве, ну о чем еще можно говорить «людям из высшего общества» у стен культурного заведения, - они взирали на окружающих с высоты общественно-политической и финансовой значимости своих мужей, не без гордости демонстрируя друг перед другом свои наряды и драгоценности.
Здесь же в толпе, в нарядах, подчеркивавших все достоинства молодых тел, стояли их соперницы. С презрением рассматривая «рейтузниц» - хозяек зажиточных домов, с чьими мужьями они спали, содержанки втайне завидовали семейным, мечтая когда-нибудь оказаться законными хозяйками особняков.
Чуть в стороне держались самые обычные любительницы вернисажей. От женщин «успешных во всех смыслах» эти отличались неброскостью своих туалетов.
«Обласканный» недобрым взглядом дам, опасавшихся за сохранность своих туалетов, Андрей не без труда добрался до вестибюля, где его поджидал Владимир – давний приятель, работавший в музее.
- Что-то не припомню такого столпотворения! – выдохнул Андрей, протягивая для приветствия руку. – Прям, армагеддец какой-то!
- Так имя какое сурьёзное, что ты! – подыграл Владимир, мультяшно выпучивая глаза. – Сам мусью Шафранов изволили почтить! Неслыханное везение для уездного городка, доложу тебе!
- Я смотрю: ты его не жалуешь?!
- Что есть, то есть!- не стал отрицать Владимир, привычно ударяясь в философствование – его любимое занятие. - Шафранов и иже ему подобные – глубоко несимпатичная мне публика! Но, что ты хочешь?! Удивительную формацию людей породило наше время, Андрюша, - людей, возвеличивающих душевную пустоту! Я воспитан на школе старых мастеров, и, откровенно говоря, мне по барабану все, что делает Никас, потому как к настоящему искусству это не имеет никакого отношения…
Владимир был немногим старше Андрея. Когда-то, очень давно, он окончил Суриковский институт, но художником так по большому счету и не стал, зато много и охотно критиковал других, впрочем, часто по делу. Переспорить его в вопросах живописи было невозможно.
- Сейчас художник тот, кто может позволить себе купить краски и холст. Не зарываясь глубоко, слизнул помадку с нужной информации в интернете и ходит с умным видом. Ты с ним поговори об искусстве, он тебя просветит – мама не горюй! Забросает холст всеми цветами радуги и достает потом галерейщиков своими «нетленками»: примите искусство! Мильон стоит, но отдам, не скупясь. Видел, небось, такие картинки: голова - не голова, глаз - не глаз, в общем, задница, одним словом, и восклицает: «Вот так я вижу современное искусство, а ты, народ, хавай его, если не хочешь прослыть дураком!»
- Ну, это, пожалуй, больше к абстракционизму подходит! – решил блеснуть эрудированностью Андрей. – Шафранов, по-моему, неплохо рисует! И потом: старых мастеров никто не отвергает, но новое время рождает новых кумиров!
- Идолов, ты хотел сказать? – поправил его Владимир.
- Пусть так! Видишь, сколько ценителей пришло посмотреть на картины художника!
- Ценителей? Я тебя умоляю! Оценщиков! Зал, где висят его «открытки» - пустой! – Брезгливо скривив губы, Владимир кивнул в сторону столпившихся во дворе людей. – Думаешь, они действительно пришли увидеть его «божественную» живопись? Вся эта шобла собралась, чтобы приобщиться к НЕБОЖИТЕЛЮ, распиаренному СМИ. Еще бы: будет, что потом знакомым рассказать! Как же: лично видели-с, лично прикоснулись…
Владимиру был свойствен определенный цинизм в оценках мастерства своих коллег. Так, во всяком случае, казалось Андрею. Привычно ссылаясь в беседах на любовь к старым мастерам, он на деле с трудом, но еще мог признать талант за некоторыми из давно почивших. Что же касалось современников, то возвеличивать способности последних было выше его сил.
- Столько лет хожу на выставки, но никогда не встречал таких лиц! Откуда они все …
Андрей пытался подобрать нужное слово.
- Повылазили? – договорил за него Владимир. – Ну, тут как раз всё просто! Все эти дамочки с перелицованными мордуленциями, их надермаколенные мамашки и дочурки-жеманницы – родня наших денежных тузов и местечкового власть имущего актива. Энти на другие выставки не ходють! – перешел он на просторечный язык. - Им тузовое имя подавай. Сейчас будут своих мужичков раскручивать на покупку «шедевра» от Никаса, а кто побогаче – на собственный «патрет» в одёжке наложниц султана Сулеймана. Нынче богатые моду завели - иметь в спальне изображение жен или любовниц в неглиже…
До официального открытия выставки еще оставалось немного времени, и Андрею не терпелось попасть в экспозиционный зал, чтобы успеть ознакомиться с работами модного художника. Несколько лет назад, начав приобретать картины разных авторов, он привлек в консультанты Владимира. Вот и сегодня собирался присмотреть с его помощью что-нибудь новое для своей коллекции. Кроме эстетической составляющей, такая покупка, как полагал Андрей, несла в себе и определенные материальные выгоды, ведь в случае необходимости работу известного автора всегда можно перепродать.
Главный выставочный зал находился этажом выше. Увлекая Андрея к лестничному маршу, Владимир попытался отговорить его от покупки.
- Шафранов не тот художник, чьи картины стоит покупать…
- Стоит-стоит! – твердо заявил ему Андрей, тем самым пресекая дальнейшие разговоры на эту тему. – Твоя задача – посоветовать. Не думаю, что «открытки» Никаса, как ты пренебрежительно называешь его картины, висят в домах исключительно недалеких людей. В цене бы только сойтись!
- Ну, дело государево, - не стал настаивать Владимир. – А в цене сойдешься, даже не сомневайся. Шафранов только на публику заявляет, что продает за миллионы, а на деле, уверяю, опустит стоимость до низшего предела.
- Дай-то бог! Очень хочется купить что-нибудь.
- Кто-то из мудрых сказал: если картина стоит больше, чем я могу за нее заплатить, то для меня она становится предметом роскоши, а не искусства! Правда, до такой мудрости не все дорастают, - проговорил Владимир, искоса поглядывая на Андрея, но тот сделал вид, что не расслышал его слов.
Андрей был уверен, что в его приятеле сидела обида на судьбу, ведь ни одна из написанных им картин так никогда и не была продана. Впрочем, это совсем не мешало скромному хранителю музейных фондов зарабатывать неплохие комиссионные на сделках. Профессионально разбиравшийся в живописи, Владимир помогал своими советами не только Андрею.
Залы, где экспонировались картины Шафранова, к удивлению Андрея действительно оказались пусты, лишь две крупногабаритные женщины и сопровождавший их не менее фактурный мужчина, обмениваясь восторженными репликами, лениво перемещались от стены к стене.
- РомантИк! Боже мой, какой романтИк! – делая на французский манер ударение на последний слог, восхищалась пожилая дама в длинном черном бархатном платье с поясом на том месте, где, очевидно, когда-то была талия. Ее левую грудь украшала большая алая роза. - Вы обратили внимание, как много шаров он рисует? Хрустальные шары… Ах! Очень мило! Хрупкой души человек, что тут скажешь.
- Извини, дорогая, художники не рисуют, художники - пишут! – тактично поправила обладательницу фантастического цветка дама помоложе. – Знаешь, пожалуй, ты права! Как психолог, я могу констатировать, что столь яркая палитра красок говорит о чрезвычайной утончённости его души, я бы даже сказала - ранимости! Он мне видится о-очень необычным человечком! Восхитительно!
- Мда, думаю, вы обе правы! – ворковал рядом мужчина, то ли поддерживая их за локотки, то ли, наоборот, опираясь. Лет семидесяти, с наголо обритой головой и редкой седой бородкой, сплетенной в косичку, он походил на персонажа из американских комиксов. – Трепет! У меня его талант вызывает трепет! Вы понимаете, - тут мужчина медленно вытянул по направлению одной из картин руку, прикрыл глаза, замерев на мгновение, - я чувствую, как от них исходит благо…
- О, боже! – не сдержался Владимир, услышав столь патетическую оценку творчества Шафранова, и немедленно потянул Андрея в соседний зал. - Нет, ну ты слыхал? Экстрасенс, твою бородку! Благо он чувствует! Я всегда говорил, что женщина-психолог – это неустроенный в жизни человек, часто с диагнозом, а мужчина-психолог – это вообще не мужчина!..
Обычно, если позволяло время, Андрей приходил задолго до официального открытия выставки. Можно было не спеша изучить экспозицию, услышать мнение местных художников, как правило, уже слонявшихся по залам. Со многими из них он был знаком. Однако сегодня ни одного художника здесь не оказалось.
- Твои коллеги так увлеченно работают над своими картинами, что не нашли времени прийти сюда? – спросил он Владимира, не скрывая иронии.
- А на что тут смотреть? – вскинул тот брови.
- Ах, ну да, я забыл: Шафранов – это плохо! – Андрей усмехнулся. – Володь, что бы ты ни говорил сейчас, это будет выглядеть как зависть. Никас умеет не только писать, но и продавать. Он успешен, богат! Его менее известным собратьям по кисти и мастихину, очевидно, не просто задушить в себе чувство зависти. Всякий творческий человек непременно причисляет себя к гениям, отказывая в этом всем остальным. Как говорил классик: сложно наступить на горло собственной гордыне. Картинами Шафранова восхищаются многие известные люди страны. Ну, не все же они полные идиоты?
Андрей был рад, что, наконец, высказался.
Привыкнув, что приятель всегда прислушивается к его мнению, Владимир выразил удивление на лице.
- Ты так считаешь? Вот так все разом взяли и стали завидовать?.. Ты мне сейчас напоминаешь простого гончара, который искренне полагает, что разбирается в памятниках куда лучше, чем скульптор.
Сравнение с гончаром Андрея оскорбило.
- Да уж куда нам?! Мы ведь художественных коридоров не проходили! А ничего, что у меня высшее образование?
- И что, тебя на твоем факультете экономики, или что ты там оканчивал, учили понимать балет? Может, ты можешь отличить Доменико Чимарозу от Доминика Скарлатти, а Клода Моне от Эдуарда Мане?
- Интересно, все, кто не состоялся как художник, пошли в критики Шафранова? – Ответил уколом на укол Андрей.
Владимир ответил со свойственной ему иронией:
- Нет, не все! Некоторые, как видишь, стали хранителями музейных фондов!
- Ну ладно, художники не пришли - тут, как говорится, все ясно: зависть и даже не спорь! – чуть притушив запал, продолжал Андрей, полагая, что обмен колкостями он выиграл. – Но объясни мне, почему на ваши выставки не ходят артисты, музыканты, писательская братия - в общем те, кого принято называть богемой?
- Я тебя умоляю! Ты много видел музыкантов или поэтов, которые понимают живопись?
- Не думаю, что и вы, художники, что-то смыслите в стихах или тонкостях музыки! Очевидно, здесь проблема общекультурного обнищания нашего общества…
- Ну, не скажи, не скажи! – Губы Владимира расплылись в улыбке. - Я, к примеру, очень даже люблю классическую музыку! В былые времена, когда еще не щадил хвосты колонков и белок, стирая их о холсты, обязательно ставил пластинку Баха или Бетховена. – Картинно подбоченясь, словно стоял у мольберта, Владимир взял в правую руку невидимую кисть. – Как сейчас помню: малюешь барышню, возлежащую пред тобой на диване в чем мать родила, в ожидании, когда ты закончишь работу и начнёшь угощать ее шампанским, или, на худой конец, чайком с заварным пирожным, если на игристое с икоркой денег не хватает, а из старенького патефона звуки доносятся! Очень хорошо, доложу тебе, писалось под Баха и Бетховена! А вот под Штрауса совсем не писалось! Под Штрауса дамам непременно хотелось пуститься со мною в пляс. Так и кидались на шею! А я ж не мог, ты же понимаешь! Я в этот момент в образе был… эээ… в образе творца! Как можно мастеру, творящему под величественную музыку свое искусство, танцевать с какой-то там бабенкой, сорри - обнаженной моделью? Никак нельзя! Обижались, призывали к грехопадению! Но я под Бетховена – ни-ни! Я, может, поэтому и не женат до сих пор, потому как молоденькие женщины Бетховена не очень уважают, а под «Ласковый май» или там «Мираж», я… хе-хе…
Словно продолжая писать невидимую картину, Владимир выставил руку еще дальше, и так забавно это у него получалось, что Андрей живо представил себе возлежащую на старом диване с торчащими пружинами голодную модель не первой молодости, желавшую закружить крупную фигуру Владимира в танце и… расхохотался.
- Вот, а ты говоришь: художники не любят музыкантов, поэтов и… кого ты там еще назвал?
- Артистов!
- А это кто такие?
Их хохот разорвал тишину небольшого зала, чем привлек внимание вошедшей следом за ними троицы восторженных «психологов». Осуждающий взгляд последних красноречиво напомнил, что музей – не место для столь мальчишеского поведения…
Уже много лет в средствах массовой информации разгорались страсти вокруг имени Шафранова, чье лицо часто мелькало на телеэкранах рядом с известными артистами, депутатами, политиками. Одни медийные лица, любившие потусоваться и попиариться не важно где, не важно с кем, называли художника гением, требуя от него взаимного восхваления. Другие же уверяли, что в его искусстве нет и толики творчества, лишь ремесло человека, страдающего дурновкусием.
Чтобы вознестись на олимп искусства, сделать себя значимым, Шафранову, осознавшему в какой-то момент, что самому никогда не подняться до нужного уровня настоящего искусства, пришлось перешагнуть через определенные моральные принципы, включающие в себя такие важные понятия для любого по-настоящему творческого человека, как профессиональная честь и достоинство. Решив однажды, что мораль еще никого не сделала богатым, он пошел путем наименьшего сопротивления. Умереть в нищете и безвестности, как заканчивали жизнь многие талантливые, но так никогда и не узнанные широкой публикой художники, он не собирался. Просчитав все ходы, ведущие к популяризации, Шафранов стал действовать, и начал с… имени.
Коля, Колян, Колюсик! Свое родное имя ему никогда не нравилось. Паспортно-официальное Николай казалось непрезентабельным. Решив сменить его на более звучное, он остановился на имени Никас, которое, как полагал, подходило ему больше. Ну на каких еще просторах России, с её Иванами да Марьями, встретишь такое редкое и запоминающееся имя?! Следующим этапом должен был стать пиар…
Просиживая часы со своими друзьями в модном парижском кафе, молодой Пабло Пикассо, чья история жизни весьма импонировала Шафранову, дабы утвердить свою значимость, как художника новой формации, частенько любил размахивать большим пистолетом перед лицами более старших коллег, нелестно отзывавшихся о его творчестве. Особенно от него доставалось тем, кто был обласкан прессой. Пикассо утверждал, что писать так, как они, он может обеими руками, но такая живопись давно не актуальна, и он намерен открыть миру новые течения. Со временем так и случилось, и имя художника еще при жизни стало синонимом новизны в искусстве.
То ли пистолет не нашелся, то ли характер оказался не таким горячим, как у великого испанца, но Шафранов решил идти иным путем, применив до гениальности простой трюк. Запустив в прессу легенду о том, что его картины имеются у многих известных лиц страны, он разослал некоторым нуворишам их собственные портреты, написанные, как с кальки, с доступных из прессы фотографий. Что там страны! Сам папа римский был счастлив получить собственный парадный портрет от русского гения, а уж всемирно известная актриса Софи Лорен – та просто в него влюблена!
Так, во всяком случае, Никас неустанно рассказывал всем подряд. Большим подспорьем для дальнейшего собственного продвижения стал альбом с портретами все тех же известных персонажей, выпущенный им за кровные деньги. Правда, о последнем обстоятельстве Шафранов умалчивал, скромно намекая очередному собеседнику на «царский подарок, сделанный ему сверху». От кого «сверху», он не уточнял, лишь загадочно отводил глаза в сторону. Клиенту оставалось догадываться, а нищим коллегам завидовать: целует же Господь некоторых в лоб!
«Не многие могут позволить себе иметь работу Шафранова, - вкрадчиво внушал Никас очередному потенциальному заказчику, - а ты можешь!» И вот очередной счастливый обладатель собственного портрета, утопая в кружевных воротниках испанского идальго или в парадном облачении короля Сигизмунда, уже сидит на рисованном троне с супружницей, вчера только отошедшей от газовой плиты, а нынче ставшей владелицей многих квадратных метров на лазурном побережье. «Тока ты других Сигизмундами не рисуй! – просит он художника, расплачиваясь за «шедевр». – Пусть я один им буду, понЯл?»
«Ну, о чем речь?! - Шафранов понимающе кивает в ответ. – Нужны другие костюмы, эпохи, кумиры? Не вопрос!..»
Такой путь к собственному возвеличиванию на Западе был известен давно. К тому же он не был суров, как те потасовки, какие устраивал на заре своего становления молодой Пабло. Правда была в том, что Пикассо действительно оказался талантливым живописцем и новатором. Но, прославив своё имя на весь мир, к концу жизни художник вернулся к упрощенным формам, достигнув понимания, что высшая идея любого искусства заключена в простоте. Забросив живопись, мастер стал работать с глиной, ваяя из нее сосуды.
Шафранов знал историю жизни великого художника, но лепить в старости вазочки не собирался: не настолько еще был богат и знаменит, как хотелось. Да и в философии уступал знаменитому коллеге по причине малограмотности. Продолжая одаривать состоятельных людей своими альбомами, он уверял, что в следующем выпуске разместит их лики (однозначно, святые!) рядом с портретом президента страны. Новые клиенты благоговейно закатывали глаза, выдыхая на американский манер: «О, май гад! Это реально круто!»
Верным оказался еще один расчет Шафранова: никто из его заказчиков в живописи не разбирался. Те же, кому он дарил, если понимали - всячески открещивались от картин художника. Но, об этом, естественно, «божественный» Никас распространяться не желал.
Приобретая «искусство» от Шафранова, нувориши полагали, что покупают место в высшем обществе, куда он большими стараниями пробил дорожку. «Обычный художник пишет то, что можно продать, а хороший продает то, что пишет», - говорил на закате своей жизни помудревший Пикассо. Никас продолжал писать то, что продавалось. С годами заказов стало прибавляться…
Вернувшись обратно в главный экспозиционный зал, они столкнулись с небольшой группой людей, возглавляемой старой знакомой Владимира, искусствоведом Эвелиной Майер - частым гостем всевозможных выставок. Как обычно, она находилась в окружении молодых коллег из университета, в котором преподавала.
- Эвелина Марковна, всегда рад вас видеть! – двинулся он навстречу ей. - Пришли прикоснуться к вечному?
Поправив на носу очки в толстой роговой оправе, Майер махнула рукой:
- Бог с вами, Володя, я уже видела эту галиматью в Москве! Вот, привела своих показать воочию, что такое антиискусство.
- Так уж и анти? – Владимир бросил на Андрея красноречивый взгляд, словно говоря: «Ну, что я тебе твердил!»
- Это все, что угодно, только не живопись. Так писать нельзя! – Извинившись за простуду, Майер потянула из своей сумочки носовой платок. - Любой студент художественного училища знает, что краски разного цвета, умело смешанные, должны играть на холсте, как хороший актер в театре. Это и называется живописью! А что мы видим у Шафранова?
- Полноте, Эвелина Марковна! – Владимир придал лицу выражение умиления. - О нем столько хорошего пишут ваши собратья по перу!
- О, еще как пишут! – согласилась она. – Им ведь тоже хочется есть. Если Шафранов заплатит мне приличные деньги, я, пожалуй, продам душу дьяволу и напишу о нем всё, что попросит и даже больше! Хотя нет! - Майер на секунду задумалась. – Жить потом с этим позором…
- Нда! Начинающего художника понимает всего-то несколько человек, а знаменитого – почти никто! – многозначительно изрек Владимир.
Эвелина Марковна прошлась вдоль стены, где висели картины. Следом за ней тенью двигалась ее свита. У портрета известного телеведущего, всю жизнь посвятившего изучению животного мира, она остановилась.
- Любая картина – это иллюзия! Художник должен найти способ убедить зрителя в правдоподобии своей лжи, иначе он просто ремесленник. Думаю, таких, с позволения сказать, «гениев», в каждом среднем городке можно найти с десяток, но, слава богу, не все они являются чьими-то выдвиженцами, иначе наша жизнь стала бы намного гаже. – Майер сморщила лоб, отчего тяжелые очки сползли на кончик носа. - В последнее время Шафранова стало слишком много! Я уже опасаюсь включать микроволновку, вдруг он и оттуда заверещит!
- Вы совершенно правы, Эвелина Марковна! – неожиданно вступила в их диалог юная особа из ее окружения. Вглядываясь в хорошенькое личико девушки, Владимир невольно подтянулся, что не ускользнуло от Андрея. – Я вот недавно смотрела передачу про ремонт в санитарных комнатах… э-э-э… ну, в туалетах, проще говоря, так представьте себе, он и там обозначился! Рассказывал, какой у него дома, извините, унитаз стоит. Вы представляете? Это уже ни в какие рамки: художник и туалет!..
- Что вы говорите? – Еще больше втянув в себя выдающийся вперед живот, Владимир включил все свое обаяние. – Каков, однако! - Взяв девушку под руку, он неожиданно для всех, кроме Андрея, спросил ее: - А как вы относитесь к Бетховену? Мне кажется, он вам должен нравиться!
- Обожаю Бетховена! – ответила та, отчего-то покраснев. – Как можно его не любить?!
- Согласен! Вы знаете, под его музыку так хорошо пишутся жанровые картины! Если хотите, я вам как-нибудь расскажу об этом, - оживился Владимир, но, перехватив полный убийственного холода взгляд Майер, тут же выпустил руку девушки из своей. - И всё же, Эвелина Марковна, как вы находите выставку?
- Среди достойных моего внимания и времени я ее не нахожу! Как говаривал Йозеф Бойс: «Художником может быть каждый, кто таковым себя считает!» Это как раз тот случай. Ну, нравится Шафранову терзать холст – его право!
- Именно об этом я только что рассказывал своему другу! – В очередной раз показав Андрею ухмылку победителя, Владимир снова повернулся к понравившейся ему девушке. – Бойса не читал, но его высказывание очень совпадает с дюшановским тезисом: искусством может быть все, что угодно!
- Пусть эти перлы мудрости останутся на совести обоих мужей, - решительно отгораживая девушку от него, строго произнесла Майер. - А вы, Володя, прекратите поедать глазами нашу Ксению!
Но любвеобильный Владимир, подлив голосу елея, продолжал:
- Ксения?! Какое прелестное имя! А что, Эвелина Марковна, замужем наша Ксения или как? Я-то, если помните, человек пока что свободный от брачных пут, но, видя такое совершенство, готов к окольцеванию, и если…
- Никаких «если»! – все так же решительно ответила Майер. – Между прочим, у меня еще Левушка, мой племянник, не оженившийся!
Невольно оказавшись объектом их разговора, девушка зарделась и скрылась за спинами подруг, чем вызвала сдержанные улыбки у окружающих.
- Жа-аль! – протянул Владимир. – Против вашего музыкального Лёвы, Эвелина Марковна, с его тяжелым роялем, мне не сдюжить! Ну вот, снова день не задался! Прожит зря!
- Как же зря? А выставка Шафранова? – Впервые за весь разговор Майер улыбнулась ему, и тут же перекинула внимание на Андрея: – Молодой человек, смотрите, не поддавайтесь на уговоры этого хитреца! Я слышала: вы приобретаете картины? Уж поверьте мне – здесь, - она махнула рукой вдоль стены с картинами, - ничего достойного вы не найдете. Не стоит пополнять ряды людей, не способных отличить хорошую картину от раскрашенного рисунка. Запомните: опасен не бездарный художник, опасны его почитатели! Чем больше их, тем ниже культура общества.
- Эвелина Марковна, о чем вы говорите?! Любовь народа к Никасу безгранична! Публика его обожает!
- Народ у нас всеядный, что не кинь – все съест, а уж если упаковать в блестящую обертку...
Андрей чувствовал себя неловко, делая вид, что изучает картины.
Одна из стен зала была полностью увешана портретами кошек, чьи головки Шафранов искусно дорисовал к женским фигурам, скомпилированным с картин известных мастеров. Остановившись возле одной такой работы, Эвелина Марковна покачала головой:
- Гюстав Флобер как-то сказал: художник должен присутствовать в своём произведении, как Бог во вселенной – быть вездесущим и невидимым! Что божественного мы можем увидеть здесь, позвольте вас спросить? Тонкую душу живописующего кошковеда?
Слово «живописующего» в устах человека, ответственного за каждое произнесенное слово, прозвучало как «живописающего», неся определенный оттенок, что заставило всех рассмеяться.
Бегло осмотрев кошачью галерею, Майер подступила к картине под названием «Король – Солнце».
- Ну, а здесь, извините, уже диагноз!
Это была известная работа Доминика Энгра «Император Наполеон», написанная художником в 1806 году. Не мудрствуя, Шафранов вместо головы полководца изобразил… солнце с отходящими от него лучами. «Реформатор» старого произведения не удосужился даже сменить императорскую мантию на королевское платье.
Андрей хорошо помнил картину по репродукциям в многочисленных художественных альбомах, которые он собирал.
После такой оценки «творчества» московского художника в зале наступила тишина, во время которой Андрей снова чувствовал себя неловко. Первым заговорил Владимир, в голосе которого скрывалась привычная ирония:
- Ну, не будем строги к «таланту»! Кажется, Эжен Делакруа говорил, что картина должна радовать глаз. Скольких людей радуют эти кошечки и солнцеголовые короли!
- Прежде всего картина должна питать душу! – сухо отреагировала на его иронию Эвелина Марковна. Зажав платком нос, она в очередной раз пыталась сдержать чих. - Я знаю людей, которые владеют приличными библиотеками, но при этом совсем не читают книг. Им доставляет удовольствие казаться умными. Картину нужно читать! Произведение искусства тем и отличается от ширпотреба, что вы его всегда видите разным.
- Нечитающий владелец библиотеки напоминает мне, пардон, евнухов: те, вроде, тоже жили в гаремах да что толку! – вставил Владимир.
Скользнув взглядом по циферблату часов, Майер заторопилась:
- Опаздываю в университет…
- Эвелина Марковна, все порываюсь спросить вас: вот о чём говорят искусствоведы, когда собираются вместе?
- Вероятно, о том же, о чем и художники: о форме, содержании произведения, смысле, структуре! Но могут поговорить и о норковой шубке, если близко зима! - пошутила она.
- Это вы хорошо думаете о художниках, – засмеялся Владимир. – В действительности, когда мы собираемся, то говорим о том, как подорожали краски, что холст нынче не тот, не репинский, как бывал прежде, и что настоящее искусство сейчас уже никому не нужно.
- Вот как?! Видимо, это настоящие художники так рассуждают, Володя, а придворные говорят о яхтах, виллах за границей, галереях и академиях имени себя любимых. А вы пишете картины? – удивилась она. – Что-то я не припомню их на выставках!
- О, я еще удивлю мир! – без тени смущения на лице заявил Владимир. – Какие мои годы!
Андрей с трудом сдержал улыбку. Уже много лет его приятель выдавал эту заготовленную фразу всем интересующимся его творчеством, очевидно, сам давно перестав верить себе.
- Что ж, будем ждать! - Майер грациозно, насколько это позволяла ее располневшая с годами фигура, задвигала бедрами, держа путь к выходу из зала, но вдруг резко остановилась. - Знаете, я только сейчас поняла, что меня смущает в работах Шафранова, кроме, конечно, мещанства! Краски! Я их не вижу! Такое ощущение, что это слегка подкрашенные репродукции на холстах.
- Не поверите, Эвелина Марковна, но так оно и есть! – просиял Владимир. - А я-то полагал, что вы сразу обнаружили подвох!
Осмотревшись и не заметив вблизи посторонних глаз, он отвел от стены одну из картин, подставив свету ее бок. Все увидели края штамповки, затянутые скобами. Изготовленный на специальном цифровом дупликаторе методом трафаретной печати, позволявшей перенести на холст любой рисунок или фотографию, такой «шедевр» мог выпускаться в неограниченном количестве. Массовое издание не только обесценивало оригинал, но и опошляло искусство.
- Ризография? – Майер ужаснулась. – Шафранов, видимо, полагает, что здесь это пройдет? Ничуть не бывало! – Глаза Эвелины Марковны, увеличенные линзами очков, грозно расширились. – Что вы хотите – обесчещенное искусство! – вздохнула она. - Это такой же плевок нам всем, какой в свое время сделал Пьеро Мандзони. Но я этого так не оставлю! Я напомню своим московским коллегам-искусствоведам, воспевающим всякую бездарность, что такое настоящая живопись…
Проводив гостей до выхода, Владимир вернулся невероятно довольный:
- Ну, теперь жди драчки между Майер и столичными писаками! Я, правда, надеялся, что Эвелина захочет публично «раздеть» Никаса.
- Хочется скандала?
- Очень! Скучно, понимаешь, живем! Хочется хорошего мордобоя, в фигуральном смысле, конечно! Эх, Андрюха, ты вообще понял, что сейчас произошло? – похлопал его по плечу Владимир.
- Ничего особенного. – В Андрее еще не прошла обида на приятеля за сравнение его с неграмотным народом. – Очередная субъективная оценка творчества Шафранова. Ты, конечно, будешь утверждать, что искусствоведы не ошибаются в своих суждениях и их слово последнее в инстанции…
- Нет, не буду, - не стал с ним спорить Владимир. – Деньги у тебя есть, а знаний, извини, не хватает. Всего тебе все равно не объяснишь. Но я сейчас о другом. Ты, можно сказать, только что присутствовал при историческом моменте - очередном массовом исходе евреев из мест обетованных! Такого в стенах нашего музея еще не случалось, чтобы искусствоведы покидали площадку до открытия выставки!
- А при чём тут евреи? – не понял Андрей.
- Ну, как при чём, как при чём? Не секрет, что все галереи мира, музеи, концертные площадки, артистические сцены притягивают детей Израилевых, как манна небесная.
Наступал момент открытия выставки. Главный зал стал наполняться шумной публикой.
- Выходит, Шафранов обманывает людей, выставляя копии своих работ? – Андрей понизил голос. – Но зачем успешному живописцу идти на такой обман? Продавай оригиналы!
- Их всегда мало, а копий можно наштамповать. Это даже не копии, это – мусор! – Владимир глазами выискивал в толпе знакомых. – Вообще-то, в приличном обществе за такое морду бьют. А насчет успешности… Успех даже таких прохиндеев, как Никас, таит в себе опасность: рано или поздно начинаешь копировать себя, если ты понимаешь, о чём я. Это даже хуже, чем копировать других, потому что приводит художника к бесплодности. Ты меня осуждаешь за то, что я плохо думаю о почитателях Шафранова, дескать, народ лучше знает, что ему нужно и его не обманешь. Это верно: народ обмануть нельзя, если он сам того не желает! Всякий обыватель, а ты обыватель, и не надо обижаться, думает, что понимает искусство. Но если художник учится творить искусство, то зритель должен учиться его понимать, чтобы подняться над своей безграмотностью. Художник обязан поднять обывателя на верхнюю полку культуры, а не опускаться на дно ящика. Для одного музыка – три струны на балалайке, а другому нужен оркестр, сложная композиция. Вот, как-то так!
- Что с моей коллекцией? Много мусора я приобрел с твоей помощью? – озадаченный сегодняшним курсом ликбеза, уныло поинтересовался Андрей.
- С твоей коллекцией все нормально! – успокоил его Владимир. – Картины мы тебе подбираем хорошие, достойные. Конечно, больших денег за них ты не выручишь, надумай продать, потому как мастера эти никому не известны, да и вряд ли когда будут на слуху, но и Шафранова через пятьдесят лет никто не вспомнит, разве что дурным словом, и уж точно я тебе не продал ни одной «банки от Мандзони».
- Кто такой этот Мандзони? – полюбопытствовал Андрей, вспомнив упоминание о нем Майер.
- О, эту историю должен знать всякий, кто решил кинуть бабло в топку повышения собственной значимости, - начал Владимир. - В мае 1961 года итальянский художник-концептуалист Пьеро Мандзони закрутил в консервных банках по тридцать граммов собственных фекалий, заготовив таким образом девяносто штук. На каждой из баночек он на четырех языках честно написал: «Стопроцентное натуральное дерьмо художника», и продал их по цене… золота. В 2007 году одна из этих баночек была продана на «Сотбис» за рекордные 124 тысячи евро.
…Шум в зале нарастал. Наконец, в сопровождении директрисы музея и представителя местной власти перед собравшимися показался сам автор. Тут же появились журналисты местного телевидения и радио. Оператор принялся устанавливать штатив под видеокамеру, наводя ее объектив на московского гостя.
Андрей с Владимиром стояли к Шафранову довольно близко, так, что могли слышать его разговор с представителями прессы.
Две дородные дамы, не особо церемонясь, протиснулись между приятелями, став впереди них. Затаив дыхание, они с вожделением взирали на столичного гостя, пытаясь поймать каждое его слово.
- Какой мужчина! – наконец выдохнула одна из них, и ее лицо озарилось счастливой улыбкой. - Какой человечек!
При слове «человечек» Андрея передернуло. Скрестив руки на груди, Владимир стоял рядом, нацепив на лицо маску стороннего наблюдателя.
Откинув со лба заученным движением головы прядь длинных волос, Шафранов, не обращая внимания на собравшихся, сосредоточился на журналистах.
- Где мне стать? Здесь нормально? – допытывался он у молодой журналистки, разматывавшей шнур для микрофона. – Как с освещением? Может, добавить софитов?..
- Все хорошо! – не поднимая головы, безучастно ответила та. – Да вы не волнуйтесь, мы вас уже достаточно поснимали в аэропорту!
Избалованный повышенным вниманием, художник, очевидно, от местной прессы ожидал большего уважения к собственной персоне, но девушка не выказывала к нему особого интереса. Шафранов заметно занервничал.
- Проверьте, пожалуйста, все еще раз! Я недавно давал интервью в Новосибирске, и там у них что-то не сработало. И да, снимите меня… - оглядевшись по сторонам, он встал рядом с высоким мужчиной, одетым в строгий деловой костюм, – снимите меня с заместителем вашего губернатора!
Стоявшая прежде рядом с Шафрановым, директриса музея неловко отодвинулась в сторону. Наконец оператор подал знак. Все так же, не поднимая головы, журналистка бросила:
- Картинка готова! У нас будет несколько минут!
- Как, и все? – Голос Никаса сник. Эта пигалица явно не воспринимала его подобающим образом. Словно призывая к помощи местного высокого начальства, Шафранов обиженно воскликнул: - Несколько минут – это очень мало! Ну, не каждый же день к вам приезжают известные всему миру художники?
- Знаменитостей у нас хватает! – придав голосу стали, холодно отреагировала на его замечание журналистка. - Вы не волнуйтесь! – повторила она. - Сейчас мы снимаем картинку для новостной программы, а вечером вас пригласят в студию на запись!
- Значит, у меня еще будет возможность встретиться с поклонниками моего таланта? Прекрасно! Надеюсь, ваши местные знаменитости не сильно на меня обидятся!
- Не сильно, у нас добрый народ! - парировала девушка, будучи явно не в духе. - Тем более, что ваши почитатели останутся за кадром: в студии вы будете один на один с ведущей.
Решив больше не вступать с прессой в пререкания – себе дороже, - Шафранов нервно потер ладони.
- Пожалуй, начнем…
С этого момента он ни на минуту не забывал, что находится перед камерой.
Первой выступила директор музея. Представляя публике известного художника, она, к своей чести, не стала особо рассыпать комплименты в его адрес. Работники музея знали, как неохотно их руководительница согласилась на проведение этой незапланированной выставки, на которую пришлось затрачивать и время, и средства. Произнеся дежурные в таких случаях слова, она предложила автору рассказать о своем творчестве.
Андрей приготовился услышать очередную историю становления художника. Как правило, такие выступления были похожи: люблю рисовать с детства, ходил в художественную школу, особую роль на мое творчество повлияло искусство такого-то живописца и так далее. Однако, Шафранов, вопреки ожиданию, говорить о себе не стал. Со стороны это могло характеризовать его, как человека скромного. На деле он так часто придумывал о себе всевозможные небылицы, что сам окончательно запутался в них. Попав несколько раз в неловкие ситуации, когда дотошные журналисты уличали его во лжи, Никас решил, что впредь ему стоит меньше говорить на официальных церемониях. Так он, к тому же, будет выглядеть загадочнее. Поприветствовав гостей, художник не преминул высказать обиду в адрес так и не посетившего его выставку губернатора, заметив, что в других краях его уважают больше, и перешел ко второй части своего «выступления», по всей видимости тщательно отрепетированной. Так, во всяком случае, показалось Андрею.
«Всемирно известный гений» в свойственной ему лениво-вальяжной манере рассказал, как буквально был завален просьбами местных властей осчастливить своим визитом их земляков и, несмотря на «страшную загруженность и выставочную деятельность, расписанную на годы вперед», он (светлый человек!) никак не мог им в этом отказать.
- …И вот я здесь! – потупив взор, тихо сказал Шафранов. Зал тут же принялся неистово рукоплескать ему. – Знаете, как это важно для нас, художников, когда на твою выставку идёт простой народ!..
Безусловно, этой фразой он стал ближе СВОЕМУ зрителю, роднее. Густо пахнущие парфюмерией соседки приятелей обмякли. Казалось, еще мгновение и женщины бросятся на шею любимому «человечку». Тем временем Никас, закончив короткую речь, медленно, с каким-то упоением, стал стягивать со своей руки часы, сопровождая действие комментарием:
- Я снимаю свои золотые «Картье» и надеваю часы, подаренные вашим губернатором! Надеюсь, они будут не хуже моих «Картье»! – снова сделал он ударение на названии знаменитой французской ювелирной и часовой фирмы, ловко пряча в карман пиджака один хронометр и выуживая из него другой…
Одна из тайн настоящего искусства состоит в том, что каждая творческая личность переживает периоды наполненности и опустошённости. Эгоцентризм человека, выступавшего сейчас перед аудиторией, не предполагал последнего. В каждом его жесте, слове, взгляде читалась только наполненность самим собой, своей значимостью. Разочарованию Андрея не было предела. От встречи с «гением» он ожидал иного: разговора об искусстве, своих исканиях, сомнениях. Отрепетированная не на одной площадке «игра» заезжего гастролера продолжалась. В какой-то момент Андрею стало даже приятно от того, что в зале так и не появились первые лица края и города. Но ведь для чего-то они пригласили Шафранова?!
- Да никто его не приглашал! – поведал ему тихо на ухо всезнающий Владимир. - Стыдно им тут объявляться! Ну, не совсем же глупые?! Губеру позвонили из Москвы, так, мол, и так: выставку провести, деньги на ее проведение выделить, из средств местного бюджета сделать закупку картин!
Услышав сзади бормотание, одна из дамочек резко обернулась, злобно сверкнув стекляшками модных очков.
- Неужели сам министр культуры позвонил? – удивился Андрей.
- Нет, конечно! Было бы откровенным свинством занимать такую должность и не понимать, кто такой Шафранов. Народ поговаривает, что за ним стоит один известный кинорежиссер, представляющий культуру в Госдуме. По слухам Никас отстегивает ему за продвижение приличные проценты.
Услышав известное имя, Андрей возмутился:
- Киноделу что, зарплаты «думца» мало? На жизнь не хватает?
- Старый уже! Муза сбежала, кино не снимает, а кушать-то хоцца!
Едва Шафранов закончил манипуляции с часами, как из бездонного кармана его пиджака донеслась мелодичная трель мобильного телефона, который хозяин, готовясь выступать перед публикой, почему-то не отключил, позабыв, очевидно, о правилах приличия или намеренно…
Андрей даже повертел головой по сторонам, пытаясь выискать в толпе тайного руководителя этого действа, так слаженно срежиссированного.
Медленно вынув на свет дорогой прибор связи – еще один по значимости атрибут современных успешных людей или им подражающих, - Шафранов, не сочтя нужным извиниться перед публикой, поднес его к уху.
- Послушайте, я сейчас нахожусь далеко от Москвы, в одном очень приличном городе, где открываю свою пер-со-нальную выставку, - намеренно растягивая слова, медленно выговорил он неведомому собеседнику, успев шепнуть в зал, что звонят из Госдумы, - и передо мной… - тут он отвел взгляд от лица журналистки, полного неприкрытого сарказма, - три тысячи камер! Вы меня отвлекаете...
В голосе Шафранова почувствовалось наигранное раздражение, впрочем, недолгое и негромкое. Публика глотала всё: и детскую игру в «а мои часики лучше!», и про множество камер вместо одной. Андрей с удивлением рассматривал лица окружающих. Каким восторгом горели их глаза!
Закончив краткий разговор с невидимым собеседником, Шафранов, не сказав больше ни слова, схватил заместителя губернатора за руку и потащил по залам показывать свои работы. Охрана чиновника тут же окружила их полукольцом. С этой минуты никто кроме этого высокого мужчины, наделённого властью «отпускать деньги» на закупку картин, художника не интересовал. Стоявшей в некоторой растерянности директрисе музея не оставалось ничего другого, как предложить зрителям осмотреть выставку и тут же исчезнуть в своем кабинете.
Ропот пробежался по залу: уж слишком быстро закончилась долгожданная встреча публики с ее кумиром. Особо ретивые из воздыхателей Никаса, не желая мириться с таким положением дел, последовали за ним, собравшись в некоторое подобие хвоста кометы под названием «Шафранов».
Андрей с брезгливостью смотрел им вслед. На душе было скверно от осознания, что еще каких-то полчаса назад он и сам мог оказаться пылью этого хвоста. Сейчас он был благодарен Владимиру и Майер, преподавшим ему урок искусствознания.
- Ну, будем покупать Никаса? – спросил Владимир, пытаясь уловить по лицу Андрея его настроение.
«Я просто думал вложить деньги…», - хотел было оправдаться Андрей, и, через силу улыбнувшись, решительно произнес:
- К черту Никаса! Будем учиться скромности, пока ее не отменили…