***
Они ходили меж белых веток,
ладони грели, в глаза смотрели.
А в это время, на небе где-то,
им серафимы о чём-то пели.
А в мире этом часы стучали,
и ангел сыпал крупу из ложки.
И в час по ложке белели дали,
и свет нездешний горел в окошке.
***
Когда ребёнок баю-баю,
на кухне сладко ворковать.
– Любимая, налей-ка чаю,
стишок я буду сочинять.
Опять сосед ребёнка будит,
когда заводит драндулет.
Наш домовой его осудит
прожить ещё полсотни лет.
И вот он едет на тук-туке,
блестят за линзами глаза.
И глохнут драндулета звуки
за деревом, за домом, за...
И листья жёлтые ложатся
на сказочном его пути.
А в небе голуби кружатся:
ти-ти-ти-ти, ти-ти-ти-ти...
Чёрно-белый диптих
1
От чернил нависающих хмар
на земле нету ясного света.
Вот летит – я приму его в дар –
обронённое пёрышко это.
Оттого и земля – белый лист,
содержащий одни заклинанья,
что снежок под ногой сахарист
и большое воронье гулянье.
Эти птицы, упав с высоты,
пишут чёрным по белому руны.
И грустны небеса и пусты
без черняво-пернатой коммуны.
Беловласый, с корявой клюкой,
ковыляет Декабрь еле-еле.
Я его окликаю:
– Постой!
ты помажь меня, старче святой,
омочив перо ночи в елее.
2
Зайдя в сторожку, человек-иголка
ботинки обстучал о половик.
Остаться здесь, хотя бы ненадолго,
когда замёрз и сник.
Гудит, как улей, вьюга у порога,
целует в щёки жадно, горячо.
Откуда же у Пасечника Бога
так много белых пчёл?
Вытряхивает из роевни наземь –
и над землёй гудение и звон.
И мир вокруг ужасен и прекрасен,
как чёрно-белый сон.
Илия
Росы небесной нет который год,
и ветер пыль по городу метёт,
сбивая с ног недужного менялу.
А в храме поклоняются Ваалу.
Но наш пророк далёко от людей,
глядит в себя, играет на свирели.
Сорочий ворох царских новостей,
еда воронья, свиристельи трели.
Внимая самодельному псалму,
приносит ворон каждый день ему
немного мяса и немного хлеба:
чернявый ангел высохшего неба.
Журчит источник на горе Кармель.
Горит звезда стоглаза и сторука.
А под звездою свиристит свирель
и веселится тайная лачуга.
Гори, гори всевидящий алмаз!
Он смотрит вверх и ожидает час,
когда огонь возьмётся за поленья,
всё распаляясь от прикосновенья.
Всё сказано – об этом и о том –
перед царём, жрецами и народом.
Свирель играет в воздухе пустом,
и умирает звук под небосводом.
Играет день. И нега разлита...
Играет день. И нега разлита,
и Захарполис в лужах отражённый.
Нечаянно вернулся ты сюда
преображённый,
бескрылый бог. Легко тебе смотреть,
как взапуски, шутя, стрижи летают.
Поётся песня. Эту песню ведь
никто не знает.
Этажный сон, далёкий от земли,
и даль светла, стрижи летают слепо.
Игла на башне, без помех скользи
по диску неба!
Пожаловала к нам весна-весталка...
Пожаловала к нам весна-весталка,
и птичьей песней обласкала слух,
а мне уже, мой друг, чего-то жалко.
Чего же жаль? Борея завирух?
Три грации, как будто привиденья,
в саду вечернем водят хоровод.
Мне дела нет до музыки движенья,
другое мне покоя не даёт.
Немного в синем воздухе печали.
Меркурий устремил свой кадуцей
на яркую звезду. Она лучами
запуталась среди густых ветвей.
Над нами кружит путто-забияка –
повязка на фиалковых глазах.
У каждого своя игра. Однако
мне жаль её, воспетую в стихах.
– Мне жаль...
– Кого?
– Венеру-Симонетту.
Её душа, свободна и легка,
вдруг превратилась в новую планету,
которой нет названия пока.
Волга, голыш перебирая...
Волна, голыш перебирая,
на краешке земного рая
шумит, смеётся, как дитя.
И ты, на ветреном просторе,
глядишь себе на это море,
о чём-то дорогом грустя.
Скорлупка солнцем осияна,
и мимо острова Буяна
её неторопливый ход.
И ты пропитан синевою.
И, видно, Дух Святой с тобою –
по гальке голубем идёт.
Хевиз
Ласточка режет крылом,
как будто стекло, термальную воду,
в которой дремлют весь день вверх дном
зазеркальные башенки. Моду
взявший лотос выглядывать из
воды, стыдливо краснеет от вида
немки, тянущей с бёдер вниз
плавки. Стыд – проявленье либидо.
Воду нельзя удержать в горсти,
как, впрочем, и время, что невесомо.
Двери купальни закроют к шести
вечера. Ну, а пока что истома
одолевает людские тела:
Шандора, Мао, Фридриха, Глеба;
и ласточка, словно вражья стрела,
мелькнув у виска, вонзается в небо.
Голубка, взлетавшая с мшистой крыши...
Голубка, взлетевшая с мшистой крыши,
видит бедное хозяйство во дворах.
До небесного руна чуть-чуть ближе,
коль сделать взмах
крыльями ещё один. Чем ведома:
силою земли или какой звездой?
Письмецо неся к Прекрасному Тома
летит стрелой
весь день там, где золотится пшеница.
В навечерие – уже в царстве ином:
где горе виноградной тёмный снится
погреб с вином.
Пролетая мимо витражной розы,
она заглянет вовнутрь, словно в ковчег.
Свиток – образчик Илониной прозы.
Платье, как снег,
у феи Илоны – смотреть аж больно!
Голубка, закрыв глаза, падает вверх
на висящий на столбах-колокольнях
небесный мех.
Падают листья на чёрствые камни...
Падают листья на чёрствые камни,
мохом поросшие, словно подшерстком.
В трещинах камня – сухие травинки.
Крыш чешуя, запечённая в глине,
смотрит лениво во след пешеходу –
отпрыску племени-рода Арпада.
Это гнездо на столбе деревянном
(крепость косматая, а не жилище)
аиста ждёт каждой веточкой ломкой.
Катится улочкой звон колокольный,
гулко цепляя керамику зданий.
Лето. Паннония. Время обедни.
В погребе старятся винные бочки.
Крепость вина раскрепляет сознанье.
Крепость корней сочетается с камнем.