Слова любви
Я говорю о любви на воле, под небом, о вольной любви,
тайной любви, не значащейся в паспортах, о чуде чужого.
Марина Цветаева
Ради высокой любви, твоей и моей свободы
выведи, выведи смело нас на чистую воду -
все, что с тобою мы спрятали, похоронили, укрыли,
все пушинки и перышки, воздуха легкие крылья.
Это они помогали существовать вне быта,
чувствовать на расстоянии: мы же с тобой магниты.
Тянемся долго друг к другу вне суеты и опеки
так же, как и паломники верные тянутся к Мекке.
Может быть в этом кроется тайная вечная сила
та, что по слову Данте движет по небу светила.
Даже когда ты вдали, где-то невидим, в укрытие,
знаю, привязан ко мне ты миллионами нитей.
Души летят на волю, чтобы им не было тесно,
и ничего не боятся вне оболочки телесной.
Как же неукротима наша взаимная тяга -
разве не это любовь, верность, свобода, отвага?
****
Ты пришёл для того, чтоб помочь ей запеть,
чтоб её завести, раззадорить, задеть.
Но любовная радость не ходит одна,
с нею боль и тревога всплывают со дна.
Начинает она свой тягучий напев -
страсть всегда испытанье для трепетных дев.
Сколько голос способен взять дерзостных нот?
Никогда не сфальшивит, никогда не соврёт.
Из безмерных глубин извлекается речь,
ее музыка может терзать или жечь.
Натянулась струна в её горле, звенит,
и летят эти звуки куда-то в зенит.
Можешь звонкой струны ты коснуться рукой,
и касанием тем принести ей покой?
****
Он бы должен ей никогда не давать проходу -
ведь такие стихи она пишет, полные страсти.
Но ничем не изменишь его деспотическую природу,
лишь свою во всём насаждавшую силу власти.
Это он, мужчина, соблазнов извечный автор,
много раз ей потом напомнит, что не в ответе.
И гуляет по миру, опустошая ландшафты,
ничему не давая прижиться, бешеный ветер.
А она всё верит, что страсть их хоть что-то значит,
как алхимик из воздуха перегоняет бессмертье.
Верит, что на крючок попался типичный мачо
и от тоски по ней изнывает где-то на этом свете.
****
То, что у нас с тобою в жизни произошло,
мы унесём поглубже, спрячем секрет в подвал.
Нет никакой истории, если о ней смолчал,
лишь в вышине зияет прочерк над ней сплошной.
Море оставит в раковине незабываемый шум,
вишня обронит семя, чтоб продолжалась жизнь.
Что по себе мы оставим, кроме своих укоризн,
видя как время уносит память, сознание, ум?
Под козырьком магазина ты караулишь, ждёшь,
чтобы сказать мне: “Привязан!” Кроток впервые и тих.
Эту священную сцену нежно влагаю в стих -
вот, наверно, и всё, что после себя найдёшь.
****
Ты говоришь мне: я сильная.
А я знаю - слаба, слаба ….
Ты занемог, но спаси меня,
вышли на помощь слова, слова….
Робкая, несовершенная
будет плестись моя речь
из слов, как плетусь я согбенная
к тебе, чтобы рядом лечь.
И в ухо тебе их нашептывать,
ими тебя обнимать.
Вместо таблеток щепотками
слов тебя врачевать.
Боль твоя остановится,
когда смогу я облечь
в слова тебя. От бессонницы
лучшее средство - речь.
Думаешь, по бумаге я
ручкой просто вожу.
Это словесная магия -
я над тобой ворожу.
Боль твою заговариваю,
приступ её чтоб стих.
Слова я, как чай, завариваю
целебный. Испей мой стих.
****
Потихонечку тьма растворилась, и бледное утро
потянулось, зевнуло и томно расправило плечи.
Ты, конечно, со мною ведёшь себя очень премудро:
экономишь звонки, сокращаешь свиданья и встречи.
Всё понятно ведь: возраст, и нас атакуют болезни,
к нам сурова реальность и дышит нам холодом в спину.
У меня уже тоже бывают то спазмы, то рези,
хоть по-прежнему я подвергаюсь девичьему сплину.
Но как много ты нежности в сердце найдёшь и желанья,
будто сердце, как губка, впитало небесную влагу.
Я б хотела потратить ту нежность, даря обладанье,
вместо этого ей подставляю сухую бумагу.
И та нежность стекается в буквы, сливается в строчки,
чтобы щедрость накопленной жизни зря не исчезла.
В то же время с тобою над пропастью поодиночке
мы стоим и боимся заглядывать в тёмную бездну.
****
Любовь моя накатила, как морская стихия,
запреты, преграды, помехи - всё на пути сметая.
Если б ты только знал, какая была эйфория,
как я жила в эти годы: мечтая, летая и тая!
Любовь моя не разрушала твои семейные узы,
едва она жизни касалась своей невесомой тенью.
Любовь для того и случилась, чтоб прилетели музы,
над тяжестью дней кружились с весёлым пренебреженьем.
Любовь оказалась в отставке, не до любви тебе стало,
когда на тебя навалилась реальность в виде болезни.
Любовь начала метаться, её бросало на скалы,
но чем её музы-спутницы могли тебе быть полезны?
Любовь обращалась к магам, кидалась к природным силам,
молилась об исцелении, смертельно страшась атрофии,
варила целебные травы, о чуде, о чуде просила,
творила дистанционную а л х и м и о т е р а п и ю.
****
Его увлекали лишь женщины на стороне,
в тени, на обочине, с краю, в глубокой тайне.
О них ничего неизвестно бывало жене,
с которою брак был так долог его неслучайно.
Он не говорил никаких пылких слов о любви,
он в эту французскую выдумку даже не верил.
Он просто считал, что устроено так - cest la vie -
острей наслажденье вне дома, на воле, за дверью.
Особенно, если любовница чья-то жена,
обманутый муж служит рюмочкой адреналина.
Но дело любовника, впрочем, всегда сторона,
а женщин коллекция, в целом, была уже длинной.
Но сколь ни насыщенна, жизнь пронеслась как во сне,
и вот докатилась до мыслей тоскливых о пенсии.
Он так привязался к той женщине на стороне,
как будто вся жизнь в ней звучала щемящею песнею.
****
Ты сказал... даже дважды сказал мне люблю.
Почему ж ничего не случилось?
Так же в тёмной ночи нужно плыть кораблю,
а звезда не зажглась, не явилась.
Не извергся вулкан и ледник не сошёл,
только дождик закапал обычный.
И никто не узнал, как с тобой хорошо,
всё вокруг шло по скучной привычке.
Я ж сама не хочу говорить про любовь
в страхе вызвать природную бурю.
Выйдет море тогда из своих берегов,
реки вспять потекут с дикой дурью.
Положи мне любовь на уста как печать.
Стыдно мне, что не верила в чудо.
Но о чуде таком впору громко кричать,
а кричать не могу и не буду.
Я на длинные молнии мир застегну
и себя я замкну на затворы.
Больше лиры бренчащей я чту тишину,
не хочу, чтобы сдвинулись горы.
Только в той онемело-глухой тишине,
в жуткой тайне и полном секрете -
настоящая жизнь, как в счастливейшем сне -
лишь такая достойна бессмертья.
****
На Востоке, на Юге, на Севере, Западе
игнорируют люди Седьмую заповедь.
Хамурапи, Моисея, Иисуса наследники
в человеческом тесном живут заповеднике.
Все блуждали, искали, прельщались Венерою,
в Афродиту, как древние греки, поверили,
поддавались легко эротической сладости,
им дурманили голову страсти и слабости.
Но стеной окружал твердокаменный социум,
презирал он их трепет, накал и эмоции.
Элохим, Адонай не сулил им прощения,
воздавал, как обещано, за прегрешения.
Чтобы многих хороших людей не расстраивать,
а нельзя ли смягчить эту строгую заповедь?
Ведь запрет не нарушив, где бы были Каренина,
Бовари, все великие произведения?
Где бы были романы, сюжетные линии,
где была бы поэзия с чувствами сильными?
Но в скрижалях завета незыблема заповедь -
ни стереть ее, ни закрасить когда-нибудь.
****
Когда ты любишь кого-нибудь, твои ресницы
Марина Цветаева
Ради высокой любви, твоей и моей свободы
выведи, выведи смело нас на чистую воду -
все, что с тобою мы спрятали, похоронили, укрыли,
все пушинки и перышки, воздуха легкие крылья.
Это они помогали существовать вне быта,
чувствовать на расстоянии: мы же с тобой магниты.
Тянемся долго друг к другу вне суеты и опеки
так же, как и паломники верные тянутся к Мекке.
Может быть в этом кроется тайная вечная сила
та, что по слову Данте движет по небу светила.
Даже когда ты вдали, где-то невидим, в укрытие,
знаю, привязан ко мне ты миллионами нитей.
Души летят на волю, чтобы им не было тесно,
и ничего не боятся вне оболочки телесной.
Как же неукротима наша взаимная тяга -
разве не это любовь, верность, свобода, отвага?
****
Ты пришёл для того, чтоб помочь ей запеть,
чтоб её завести, раззадорить, задеть.
Но любовная радость не ходит одна,
с нею боль и тревога всплывают со дна.
Начинает она свой тягучий напев -
страсть всегда испытанье для трепетных дев.
Сколько голос способен взять дерзостных нот?
Никогда не сфальшивит, никогда не соврёт.
Из безмерных глубин извлекается речь,
ее музыка может терзать или жечь.
Натянулась струна в её горле, звенит,
и летят эти звуки куда-то в зенит.
Можешь звонкой струны ты коснуться рукой,
и касанием тем принести ей покой?
****
Он бы должен ей никогда не давать проходу -
ведь такие стихи она пишет, полные страсти.
Но ничем не изменишь его деспотическую природу,
лишь свою во всём насаждавшую силу власти.
Это он, мужчина, соблазнов извечный автор,
много раз ей потом напомнит, что не в ответе.
И гуляет по миру, опустошая ландшафты,
ничему не давая прижиться, бешеный ветер.
А она всё верит, что страсть их хоть что-то значит,
как алхимик из воздуха перегоняет бессмертье.
Верит, что на крючок попался типичный мачо
и от тоски по ней изнывает где-то на этом свете.
****
То, что у нас с тобою в жизни произошло,
мы унесём поглубже, спрячем секрет в подвал.
Нет никакой истории, если о ней смолчал,
лишь в вышине зияет прочерк над ней сплошной.
Море оставит в раковине незабываемый шум,
вишня обронит семя, чтоб продолжалась жизнь.
Что по себе мы оставим, кроме своих укоризн,
видя как время уносит память, сознание, ум?
Под козырьком магазина ты караулишь, ждёшь,
чтобы сказать мне: “Привязан!” Кроток впервые и тих.
Эту священную сцену нежно влагаю в стих -
вот, наверно, и всё, что после себя найдёшь.
****
Ты говоришь мне: я сильная.
А я знаю - слаба, слаба ….
Ты занемог, но спаси меня,
вышли на помощь слова, слова….
Робкая, несовершенная
будет плестись моя речь
из слов, как плетусь я согбенная
к тебе, чтобы рядом лечь.
И в ухо тебе их нашептывать,
ими тебя обнимать.
Вместо таблеток щепотками
слов тебя врачевать.
Боль твоя остановится,
когда смогу я облечь
в слова тебя. От бессонницы
лучшее средство - речь.
Думаешь, по бумаге я
ручкой просто вожу.
Это словесная магия -
я над тобой ворожу.
Боль твою заговариваю,
приступ её чтоб стих.
Слова я, как чай, завариваю
целебный. Испей мой стих.
****
Потихонечку тьма растворилась, и бледное утро
потянулось, зевнуло и томно расправило плечи.
Ты, конечно, со мною ведёшь себя очень премудро:
экономишь звонки, сокращаешь свиданья и встречи.
Всё понятно ведь: возраст, и нас атакуют болезни,
к нам сурова реальность и дышит нам холодом в спину.
У меня уже тоже бывают то спазмы, то рези,
хоть по-прежнему я подвергаюсь девичьему сплину.
Но как много ты нежности в сердце найдёшь и желанья,
будто сердце, как губка, впитало небесную влагу.
Я б хотела потратить ту нежность, даря обладанье,
вместо этого ей подставляю сухую бумагу.
И та нежность стекается в буквы, сливается в строчки,
чтобы щедрость накопленной жизни зря не исчезла.
В то же время с тобою над пропастью поодиночке
мы стоим и боимся заглядывать в тёмную бездну.
****
Любовь моя накатила, как морская стихия,
запреты, преграды, помехи - всё на пути сметая.
Если б ты только знал, какая была эйфория,
как я жила в эти годы: мечтая, летая и тая!
Любовь моя не разрушала твои семейные узы,
едва она жизни касалась своей невесомой тенью.
Любовь для того и случилась, чтоб прилетели музы,
над тяжестью дней кружились с весёлым пренебреженьем.
Любовь оказалась в отставке, не до любви тебе стало,
когда на тебя навалилась реальность в виде болезни.
Любовь начала метаться, её бросало на скалы,
но чем её музы-спутницы могли тебе быть полезны?
Любовь обращалась к магам, кидалась к природным силам,
молилась об исцелении, смертельно страшась атрофии,
варила целебные травы, о чуде, о чуде просила,
творила дистанционную а л х и м и о т е р а п и ю.
****
Его увлекали лишь женщины на стороне,
в тени, на обочине, с краю, в глубокой тайне.
О них ничего неизвестно бывало жене,
с которою брак был так долог его неслучайно.
Он не говорил никаких пылких слов о любви,
он в эту французскую выдумку даже не верил.
Он просто считал, что устроено так - cest la vie -
острей наслажденье вне дома, на воле, за дверью.
Особенно, если любовница чья-то жена,
обманутый муж служит рюмочкой адреналина.
Но дело любовника, впрочем, всегда сторона,
а женщин коллекция, в целом, была уже длинной.
Но сколь ни насыщенна, жизнь пронеслась как во сне,
и вот докатилась до мыслей тоскливых о пенсии.
Он так привязался к той женщине на стороне,
как будто вся жизнь в ней звучала щемящею песнею.
****
Ты сказал... даже дважды сказал мне люблю.
Почему ж ничего не случилось?
Так же в тёмной ночи нужно плыть кораблю,
а звезда не зажглась, не явилась.
Не извергся вулкан и ледник не сошёл,
только дождик закапал обычный.
И никто не узнал, как с тобой хорошо,
всё вокруг шло по скучной привычке.
Я ж сама не хочу говорить про любовь
в страхе вызвать природную бурю.
Выйдет море тогда из своих берегов,
реки вспять потекут с дикой дурью.
Положи мне любовь на уста как печать.
Стыдно мне, что не верила в чудо.
Но о чуде таком впору громко кричать,
а кричать не могу и не буду.
Я на длинные молнии мир застегну
и себя я замкну на затворы.
Больше лиры бренчащей я чту тишину,
не хочу, чтобы сдвинулись горы.
Только в той онемело-глухой тишине,
в жуткой тайне и полном секрете -
настоящая жизнь, как в счастливейшем сне -
лишь такая достойна бессмертья.
****
На Востоке, на Юге, на Севере, Западе
игнорируют люди Седьмую заповедь.
Хамурапи, Моисея, Иисуса наследники
в человеческом тесном живут заповеднике.
Все блуждали, искали, прельщались Венерою,
в Афродиту, как древние греки, поверили,
поддавались легко эротической сладости,
им дурманили голову страсти и слабости.
Но стеной окружал твердокаменный социум,
презирал он их трепет, накал и эмоции.
Элохим, Адонай не сулил им прощения,
воздавал, как обещано, за прегрешения.
Чтобы многих хороших людей не расстраивать,
а нельзя ли смягчить эту строгую заповедь?
Ведь запрет не нарушив, где бы были Каренина,
Бовари, все великие произведения?
Где бы были романы, сюжетные линии,
где была бы поэзия с чувствами сильными?
Но в скрижалях завета незыблема заповедь -
ни стереть ее, ни закрасить когда-нибудь.
****
Когда ты любишь кого-нибудь, твои ресницы
все время взлетают и опускаются, вверх-
вниз, а из-под них сыплются звездочки.
Карен, 7 лет
Помнишь, мы встретились в день Колумба,
ярко пестрела цветами клумба;
ты же - увы - не дарил цветов,
сентиментальных не тратил слов.
Все за тебя мне сказали краски
этой индейской волшебной сказки.
Алая договорила листва
в пышном сиянии торжества.
Я догадалась по всем уликам,
что нахожусь перед чем-то великим.
Ты не Америку мне открыл -
мир совершенно другой отворил!
Все в нём исчезло - пространство и время -
будто от капли ведовского крема.
Не было грязи, эпох и границ -
только священный трепет ресниц!
****
Благодаря тебе
узнала, что значит быть верной.
Высшая благодать -
никого не искать,
не ждать.
Благодаря тебе
достигнуть вершины блаженства.
Круг, наконец, замкнулся,
пазл сложился.
Не в этом ли совершенство?
Мы можем друг другом гордиться,
со всем, что в судьбе, смириться.
Не важно, что все непросто -
мы подходим по росту.
Верю -
ты тоже мне верен.
Идешь со мною шаг в шаг
сквозь весь кавардак
и мрак.
вниз, а из-под них сыплются звездочки.
Карен, 7 лет
Помнишь, мы встретились в день Колумба,
ярко пестрела цветами клумба;
ты же - увы - не дарил цветов,
сентиментальных не тратил слов.
Все за тебя мне сказали краски
этой индейской волшебной сказки.
Алая договорила листва
в пышном сиянии торжества.
Я догадалась по всем уликам,
что нахожусь перед чем-то великим.
Ты не Америку мне открыл -
мир совершенно другой отворил!
Все в нём исчезло - пространство и время -
будто от капли ведовского крема.
Не было грязи, эпох и границ -
только священный трепет ресниц!
****
Благодаря тебе
узнала, что значит быть верной.
Высшая благодать -
никого не искать,
не ждать.
Благодаря тебе
достигнуть вершины блаженства.
Круг, наконец, замкнулся,
пазл сложился.
Не в этом ли совершенство?
Мы можем друг другом гордиться,
со всем, что в судьбе, смириться.
Не важно, что все непросто -
мы подходим по росту.
Верю -
ты тоже мне верен.
Идешь со мною шаг в шаг
сквозь весь кавардак
и мрак.