What did they fight for?
спросил англичанин.
(За что была драка).
Князь Нехлюдов спросил
у старосты.
- За подвертку, вклепался в
чужие,- ответил староста,
улыбаясь.- Этот толкнул, тот
сдачи дал.
Лев Толстой, “”Воскресение”.
***
Латышский хутор. Утро.
На крыльцо выходит мужик.
Шарик, Шарик! - Тишина.
Шарикас, Шарикас!
Гавс, Гавс.
Латышский анекдот.
На девятую зиму жизни Арниса снег не выпал. Земля окаменела на морозе и где осенью проезжали телеги , сегодня глубокий след. Взрослые говорили, Рождество без снега не доброе. Снег выпал в рождественскую ночь, повалил крупно и сыро. Зимой в безветрие и мороз над хуторами поднимается печной сосновый дух, дым плывет в белые поля. Плыви дым до самого города Талси и там люди тебя увидят. В город, где дома стоят рядами, Арнис не верил. До города три часа ходьбы.
Весной дорога высыхала, он шел на немецкий хутор к девочке Ханнелоре. В лесу жила одинокая рысь.
- Страшно ей одной ночью в лесу,- думал он.
Девочка говорила с ним по немецки, с батраками по-латышски. Толстая старуха вскидывала Lorgenette - лорнет и щурилась, показывая из немецкого букваря. Вскоре он заговорил. Ханне вплела в волосы красную и синюю ленты. Арнис крепился, но как-то дернул и сильно. Ханне завопила.
- Ну высеку!- закричала старушка из окна.
Незаметно исчез отец. Вчера еще телегу ладил. Приехала из города Талси мамина сестра тетя Милда. Шептались меж собой: суд, тюрьма. В ночь на Янов день, когда, говорят, цветет синими огоньками папоротник, мать связала одежду в узлы, бросила в деревянный ящик игрушки. В чистый лен обернула Распятие. Незнакомый батрак вкатил во двор тележку. Он повел на веревке их старую черную собаку. Собака плакала и рвалась. Арнис заревел, мать посадила его в тележку и впряглась. С хуторов никто не пришел. В первом же селе мама наняла фурмана - извозчика и поехали, поехали. Светлые сосновые леса сменили высокие ели, под ними темно. Арнис увидел много воды без берегов.
Незаметно исчез отец. Вчера еще телегу ладил. Приехала из города Талси мамина сестра тетя Милда. Шептались меж собой: суд, тюрьма. В ночь на Янов день, когда, говорят, цветет синими огоньками папоротник, мать связала одежду в узлы, бросила в деревянный ящик игрушки. В чистый лен обернула Распятие. Незнакомый батрак вкатил во двор тележку. Он повел на веревке их старую черную собаку. Собака плакала и рвалась. Арнис заревел, мать посадила его в тележку и впряглась. С хуторов никто не пришел. В первом же селе мама наняла фурмана - извозчика и поехали, поехали. Светлые сосновые леса сменили высокие ели, под ними темно. Арнис увидел много воды без берегов.
- Мама это море?
- Озеро Усмас. Здесь будем жить в поселке.
- Мама, почему мы живем на батрацкой половине, а на хуторе жили на хозяйской?
- Там люди злые и папы твоего нет.
Арнис ходит в школу и всё ему дается без труда и в радость. Из школьного окна видно озеро, бурное под осенним небом, тихое весной. Он сговорился кататься на толстых льдинах у берега, но сначала в очередь убрать класс. За столом сидел молодой пастор Симонис. У окна курил учитель, собирая пепел в бумажный кулек. Так курил он на уроках. Мальчик маялся за дверью, не смея пока войти.
* Арнис прилежный ученик … с наследственностью зверя, говорил учитель. Если она проснется, кто знает, с какой обидой и ненавистью взглянет он на мир.
* Ваши суждения, господин учитель, сугубо материалистичны. Господь непременно наградил каждого человека единственно непререкаемой душой. Но не частью души родителя. И конфирмацию Арниса я решительно не отложу.
* Наследственность это когда дети родятся, понял мальчик. Отца нет. Но ведь был. Маму обнял у колодца, она ведро утопила. Цепь загрохотала. Повел её в дом, поднял и понес. Мама плакала, хваталась за оградки крыльца, за притолоку. Отец судорожно и косо улыбался. Он сильный, дверь запер. Любил он двери изнутри запирать.
Арнис готовится к празднику конфирмации, нужны черный костюм - белая рубашка, черные ботинки, галстук бабочкой и бриолин для пробора. Подрабатывал в лавочке и принес шесть латов. Мать заплакала и дала еще шестнадцать. Она часто плакала.
Пастор Симонис наставлял в католицизме. Триединства Бога Арнис понять не мог. Sancta Trinitas; unus Deus. Святая троица, Бог един.
Арнис ходит в школу и всё ему дается без труда и в радость. Из школьного окна видно озеро, бурное под осенним небом, тихое весной. Он сговорился кататься на толстых льдинах у берега, но сначала в очередь убрать класс. За столом сидел молодой пастор Симонис. У окна курил учитель, собирая пепел в бумажный кулек. Так курил он на уроках. Мальчик маялся за дверью, не смея пока войти.
* Арнис прилежный ученик … с наследственностью зверя, говорил учитель. Если она проснется, кто знает, с какой обидой и ненавистью взглянет он на мир.
* Ваши суждения, господин учитель, сугубо материалистичны. Господь непременно наградил каждого человека единственно непререкаемой душой. Но не частью души родителя. И конфирмацию Арниса я решительно не отложу.
* Наследственность это когда дети родятся, понял мальчик. Отца нет. Но ведь был. Маму обнял у колодца, она ведро утопила. Цепь загрохотала. Повел её в дом, поднял и понес. Мама плакала, хваталась за оградки крыльца, за притолоку. Отец судорожно и косо улыбался. Он сильный, дверь запер. Любил он двери изнутри запирать.
Арнис готовится к празднику конфирмации, нужны черный костюм - белая рубашка, черные ботинки, галстук бабочкой и бриолин для пробора. Подрабатывал в лавочке и принес шесть латов. Мать заплакала и дала еще шестнадцать. Она часто плакала.
Пастор Симонис наставлял в католицизме. Триединства Бога Арнис понять не мог. Sancta Trinitas; unus Deus. Святая троица, Бог един.
- Ничего, приемля святые дары таинства конфирмации, с годами поймешь,- пастор бегло перекрестил Арниса.
Юноша же думал по вечерам: евреи распяли Христа, не поверив его божественному пришествию, и римские солдаты, и эллины не поверили Христу, но на них черного навета нет.
“Знаменую тебя знамением Креста и утверждаю миррой спасения во имя Отца и Сына и Святаго духа”. На глазах прелата выступили тихие слезы. В торжестве хора возложил руку. Арнис принял облатку. Органа в талсинской церкви не было.
На праздник конфирмации нежданно приехала Ханне, жеманная и крикливая девица. Ангельских черт лица, наивно белой кожи и чудесных ног он не заметил. Моды на длинные ноги тогда не было. Ханне рассказывала о женихе. Лесопилка на реке, торгует лес в Англию. У молодого хозяина на выезд орловские рысаки. Она врала от девичьей нервозности. Почти взрослые, они равнодушны друг к другу.
Тайна, требующая разрешения, жжет Арниса. Давно он прятался на сеновале от окриков мамы, читал книжки. Популярный Эдгар Уоллес - “Тайна кровавого бунта и другие повести”. Скользят строчки до боли в глазах, внизу вздыхает стельная корова, не допущенная в стадо. Читал, пока не садилось малиновое солнце и в сарае темнело. Здорово пишет этот Эдгар Уоллес. Конечно, он воображал себя Макки Спилейном из “Кровавого бунта”. Жаль, в Усме не грабят банки и не похищают красоток.
Нашел под прогнившей доской рыжий, сыромятной кожи солдатский ранец. Отцов тайник, понял сразу. Узнаю теперь, куда он пропал и что оставил маме. Вскрыть страшно, тайна греет сердце. Утром после праздника конфирмации, открыл ранец. Тетрадь называлась “Правда о красных латышских стрелках. .Пишет эти листы прапорщик Шестого Тукумского полка Марцис Строд.
...Когда убили немецкого посла Мирбаха, в Москве выступили эсеры. Захватили дом ЧК , Дзержинского и Лациса заперли в подвале. Прибежал в казарму Муралов, говорит:
“Знаменую тебя знамением Креста и утверждаю миррой спасения во имя Отца и Сына и Святаго духа”. На глазах прелата выступили тихие слезы. В торжестве хора возложил руку. Арнис принял облатку. Органа в талсинской церкви не было.
На праздник конфирмации нежданно приехала Ханне, жеманная и крикливая девица. Ангельских черт лица, наивно белой кожи и чудесных ног он не заметил. Моды на длинные ноги тогда не было. Ханне рассказывала о женихе. Лесопилка на реке, торгует лес в Англию. У молодого хозяина на выезд орловские рысаки. Она врала от девичьей нервозности. Почти взрослые, они равнодушны друг к другу.
Тайна, требующая разрешения, жжет Арниса. Давно он прятался на сеновале от окриков мамы, читал книжки. Популярный Эдгар Уоллес - “Тайна кровавого бунта и другие повести”. Скользят строчки до боли в глазах, внизу вздыхает стельная корова, не допущенная в стадо. Читал, пока не садилось малиновое солнце и в сарае темнело. Здорово пишет этот Эдгар Уоллес. Конечно, он воображал себя Макки Спилейном из “Кровавого бунта”. Жаль, в Усме не грабят банки и не похищают красоток.
Нашел под прогнившей доской рыжий, сыромятной кожи солдатский ранец. Отцов тайник, понял сразу. Узнаю теперь, куда он пропал и что оставил маме. Вскрыть страшно, тайна греет сердце. Утром после праздника конфирмации, открыл ранец. Тетрадь называлась “Правда о красных латышских стрелках. .Пишет эти листы прапорщик Шестого Тукумского полка Марцис Строд.
...Когда убили немецкого посла Мирбаха, в Москве выступили эсеры. Захватили дом ЧК , Дзержинского и Лациса заперли в подвале. Прибежал в казарму Муралов, говорит:
- На вас надежда товарища Ленина.
Приехал красный полковник Якум Вациетис, мы пошли. Тогда верили им.
Писать рука не подымается. В ЧК расстреляли полковника Бриедиса, прапорщиков Пуппа и Рубиса. Герои Пулеметной горки, в первую войну немцев под Ригой сдержали. Никто не знает, за что убили.
… был приказ двинуться из Саратова на Казань, перешли на правый берег Волги. Новый приказ - рассредоточиться по берегу , голодающих внутрь страны не пускать. У них дети, ползут, дяденька, пусти ради Христа.
… Убили царя и всю семью. Ребята из сибирского полка говорят, в охране наших четверо было. Убивать пошел один - Янис Целмс.
… расстреляли за изнасилование Эрика Шрамма. Я его знал еще с германской войны. Дерзкий, храбрый, угрюмый. Сучье бабьё, за что солдат погиб.
… Совет солдатских депутатов постановил в ночь на Лиго и в Янов день на воевать.
Арнис ничего не понял. Голодных детей, что по берегу ползли, жалко. Большие города, где стреляют пушки и русские ловят русских, чтобы убить, выше пределов его фантазии. Будто ожили монстры “Кровавого восстания” и других повестей. Безумный, далекий мир отца. Бросить ли в озеро рыжий ранец. Перевернул страницу: нарисованы карандашом две голые женщины, красные груди как тыквы. Взявшись за руки, плачут разверстыми ртами. На беду вошла мама. Увидела. Лицо её посерело. Качнулась и сползла с лавки на пол.
Писать рука не подымается. В ЧК расстреляли полковника Бриедиса, прапорщиков Пуппа и Рубиса. Герои Пулеметной горки, в первую войну немцев под Ригой сдержали. Никто не знает, за что убили.
… был приказ двинуться из Саратова на Казань, перешли на правый берег Волги. Новый приказ - рассредоточиться по берегу , голодающих внутрь страны не пускать. У них дети, ползут, дяденька, пусти ради Христа.
… Убили царя и всю семью. Ребята из сибирского полка говорят, в охране наших четверо было. Убивать пошел один - Янис Целмс.
… расстреляли за изнасилование Эрика Шрамма. Я его знал еще с германской войны. Дерзкий, храбрый, угрюмый. Сучье бабьё, за что солдат погиб.
… Совет солдатских депутатов постановил в ночь на Лиго и в Янов день на воевать.
Арнис ничего не понял. Голодных детей, что по берегу ползли, жалко. Большие города, где стреляют пушки и русские ловят русских, чтобы убить, выше пределов его фантазии. Будто ожили монстры “Кровавого восстания” и других повестей. Безумный, далекий мир отца. Бросить ли в озеро рыжий ранец. Перевернул страницу: нарисованы карандашом две голые женщины, красные груди как тыквы. Взявшись за руки, плачут разверстыми ртами. На беду вошла мама. Увидела. Лицо её посерело. Качнулась и сползла с лавки на пол.
- Сестра младшая Милда и я. Отец твой, как из России пришел, её изнасиловал. Я видела. А погодя и меня. Ударил и кричал - второй за Шрамма пойдешь. (Неземные силы проснулись). Мы были девы. Жаловаться - позор открыть и до старости в безмужних ходить. Да я с первого раза тобой брюхата. Он жил то с Милдой, то со мной. Я свечу Деве Марии в церкви зажигала когда не моя очередь. Грех.
* Но тетя Милда?
* Милда ударила садовым ножом. У него на руке шрам, вот здесь. Взяла руку сына и провела ногтем черту. Рука саднила до вечера. С годами дело открылось .
* Зимой вставало над Усмой северное сияние, редкое для этих мест.
Сполохи света держались недолго, хуторские выбегали смотреть в исподнем, на снег. Арнис поглядывал на арбузные груди и тяжелые низкие зады в посконных, а кто помоложе льняных рубахах до пят.
Если есть рок, ему проще обрушиться на целый народ, чем терзать по одиночке. В Усме началась советская власть. Сбежал полицейский, его лодку нашли на другой стороне озера. В школе отменили утреннюю молитву, с этого началась для Арниса новая власть. Лавочник в поселке еврей и социалист. До советской власти Янкель скупал на ярмарках свинину, сам грузил свежие туши в телегу и вёз в Талси. Он заказал фанерную триумфальную арку на въезде в поселок и украсил плакатом ” Мы за соетскую власть и конскую ярмарку каждый двадцатый день “. “Соетскую” опечатку лавочнику не простили, арестовали и увезли в Ригу. Не стало конских ярмарок, с горячим храпом тяжелых злых битюгов. Был праздник мальчишей души держать тяжелую узду и крикнуть страшно - ну ты вражина, кнута хочешь! Свои же с красными повязками на рукавах увели агронома. Провидец, он утверждал, что с хуторской системой невозможны колхозы.
Красноармейцев в Усме видели лишь однажды. По тракту прошел грузовик, оставив на выезде из поселка сравнительно молодого мужчину в мятом, когда -то светлом костюме. Чистый рижанин по выговору , он назвался Федором Клотынем. Имя русское - православный латыш. Поселился в пустой волостной управе. Скоро выяснили бабы - холостой и бездетный. Три дня не выходил, не пьянствовал. Сидел у окна и тяжело смотрел на проходящих. Вошел в лавку, где теперь продавцом Арнис. Жарко в полдень, собаки в пыли валяются и не лают, куры не ищут. Озеро как прозрачное стеклянное блюдо.
Чем торгуем, молодой человек?
- Колониальные и москательные товары, косы хорошие есть, немецкой стали “Крупп”.
Что нам Крупп, цинковый прилавок поставим и продукты завезем. Вина будут молдавские и грузинские! Мандарины и лимоны! Обещаю как председатель волостного комитета ВКП/ б . Клотынь говорил со страстью и тоской. - В Риге был по торговой части, но не нажрался, подумал Арнис. Вслух сказал: у нас продукты не покупают. Свои есть. Разве копченую салаку. - Новую Латвию построим!- не унимался Федор. Только большевиков здесь нет. - Арнис решился: - Лавочник социалист был. Так его … Знаю. Органы не ошибаются. Жизнь с молодежи начнем. Ты будешь секретарем комсомола. Называется ВЛКСМ. Понял ? - Нет.
В отчетах уездного комсомола Арнис числился секретарем и еще двадцать “мертвых” членов. Он об этом не знал. Жизнь в Усме стала просторней. На площади у рынка повесили сиплый громкоговоритель. На почте раздавали московские газеты. Брали стены оклеивать под побелку. По русски в Усме старики иногда говорили, но никто не читал. У озера наскоро сварганили павильон и разбили палатки. Пионерский лагерь. Приехали дети из Тукумса и вожатые. На танцах Арнис познакомился с девушкой из самой Риги, коленки ниже юбки. Янина рассказывала, русских в Латвию пока не пускают. Только красноармейцы по казармам и комиссары. Эти скупают ручные часы и особенно крепдешин и маркизет. Янина ездила в пионерский лагерь Артек и жила в Суук - су под медведь - горой. Крым ей понравился, особенно инжир. Сейчас отрабатывает на Усме. Они гуляли по сосновому лесу. Вялый травяной уж пересек тропу. Янина увидела змею, Арнис почувствовал дрожь её руки и обнял. Быстро темнело, бу-бу-бу бухал филин. - Холодно, пойдем домой, - сказала Янина. Она живет на окраине в доме Марты. Но там же сын Марты Юрис. Друг ближайший, единственный. Женщина прочла его мысли. - Юрис трепался на танцах, будто со мною спал. Сегодня его не будет.
Они пошли, взявшись за руки, шестнадцати и двадцати лет. Белые женские ноги в постели совсем иные, чем на озерном пляже. Арнис посмотрел выше и понял, что на откровение не посягнет. Желание распирало, но сделать он ничего не смог. Измученная Янина схватила его и положила на себя. Он ничего не смог.
Мать спросила в сенях - у Янинки ночевал? Вышла в комнату и шепталась с гостившей тетей Милдой.
Вскоре пошли слухи о тысячах высланных в Сибирь рижан. Каждую ночь со станции Торнякалс уходили темные телячьи вагоны , мужчины, женщины, дети. До сих пор неизвестна судьба президента Улманиса. Его министры по тюрьмам. Офицеров же бывшей латвийской армии пригласили в лес на очередные учения и там расстреляли. Недоверие к советским проросло черной ненавистью к русским.
На осень назначили первые советские выборы. Тогда проштампуют добротный латвийский паспорт “Участвовал в выборах...Латвийской ССР”. Подразумевается “голосовал за”… Без штампа в паспорта не обменяют на советский. Прижали к стене, плачь или молись. В дом Арниса пришел партсекретарь Федор Клотынь. “Есть такое мнение” начинал он обычно. Мнение было: народ должен охранять избирательные участки, которые народ намерен сжечь. - Получи винтовку и в последнюю ночь стереги старый барский дом.
- Нет,- Федор сел на лавку и заплакал . Уезд с него шкуру рвет: пропаганда новой жизни “Мы делу Ленина и Сталина верны”, с изучением биографий красных латышских стрелков. Борьба с частнособственническим укладом. Водопровод и канализация, поголовье овец, наконец. Я же в Усме один.
В напарники достался Юрис. Это хорошо, думает Янис. Янинка укатила в Ригу, нам в Усме жить. Сойдемся. Федор дал по старой винтовке и блестящие медью патроны. Пошли в бывший баронский дом. Шли заброшенным садом, красный шиповник разросся до порога, яблони одичали. Юрка набрал в подол рубахи зеленую падалицу. В участке столы, плакаты, керосиновая лампа и сейф. В сейфе золото партии - списки избирателей. Под третью рюмку, закусывая зелеными яблочками, вспомнили Янину, рижскую штучку.
* Прости, Юрис, если что...я с ней не…
* И я нет, не поддалась. Прошло - проехало..
К утру хочется спать - сил нет. Дрема одолевает, лампа так чадит, что в носу щиплет. Не упасть бы головой на кумачовый стол.
- Я охотник,- говорит Юрис.- Тебя стрелять научу. Про ку-клукс-клан знаешь? В Америке негров стреляли. Возьми винтовку, слушай ее голос. Открываем затвор и слышим звук "ку". Досылаем патрон - явно слышим “клук -с”. Если нажать курок, боек ударит гильзу и ... “к-ланн”.
* Но тетя Милда?
* Милда ударила садовым ножом. У него на руке шрам, вот здесь. Взяла руку сына и провела ногтем черту. Рука саднила до вечера. С годами дело открылось .
* Зимой вставало над Усмой северное сияние, редкое для этих мест.
Сполохи света держались недолго, хуторские выбегали смотреть в исподнем, на снег. Арнис поглядывал на арбузные груди и тяжелые низкие зады в посконных, а кто помоложе льняных рубахах до пят.
Если есть рок, ему проще обрушиться на целый народ, чем терзать по одиночке. В Усме началась советская власть. Сбежал полицейский, его лодку нашли на другой стороне озера. В школе отменили утреннюю молитву, с этого началась для Арниса новая власть. Лавочник в поселке еврей и социалист. До советской власти Янкель скупал на ярмарках свинину, сам грузил свежие туши в телегу и вёз в Талси. Он заказал фанерную триумфальную арку на въезде в поселок и украсил плакатом ” Мы за соетскую власть и конскую ярмарку каждый двадцатый день “. “Соетскую” опечатку лавочнику не простили, арестовали и увезли в Ригу. Не стало конских ярмарок, с горячим храпом тяжелых злых битюгов. Был праздник мальчишей души держать тяжелую узду и крикнуть страшно - ну ты вражина, кнута хочешь! Свои же с красными повязками на рукавах увели агронома. Провидец, он утверждал, что с хуторской системой невозможны колхозы.
Красноармейцев в Усме видели лишь однажды. По тракту прошел грузовик, оставив на выезде из поселка сравнительно молодого мужчину в мятом, когда -то светлом костюме. Чистый рижанин по выговору , он назвался Федором Клотынем. Имя русское - православный латыш. Поселился в пустой волостной управе. Скоро выяснили бабы - холостой и бездетный. Три дня не выходил, не пьянствовал. Сидел у окна и тяжело смотрел на проходящих. Вошел в лавку, где теперь продавцом Арнис. Жарко в полдень, собаки в пыли валяются и не лают, куры не ищут. Озеро как прозрачное стеклянное блюдо.
Чем торгуем, молодой человек?
- Колониальные и москательные товары, косы хорошие есть, немецкой стали “Крупп”.
Что нам Крупп, цинковый прилавок поставим и продукты завезем. Вина будут молдавские и грузинские! Мандарины и лимоны! Обещаю как председатель волостного комитета ВКП/ б . Клотынь говорил со страстью и тоской. - В Риге был по торговой части, но не нажрался, подумал Арнис. Вслух сказал: у нас продукты не покупают. Свои есть. Разве копченую салаку. - Новую Латвию построим!- не унимался Федор. Только большевиков здесь нет. - Арнис решился: - Лавочник социалист был. Так его … Знаю. Органы не ошибаются. Жизнь с молодежи начнем. Ты будешь секретарем комсомола. Называется ВЛКСМ. Понял ? - Нет.
В отчетах уездного комсомола Арнис числился секретарем и еще двадцать “мертвых” членов. Он об этом не знал. Жизнь в Усме стала просторней. На площади у рынка повесили сиплый громкоговоритель. На почте раздавали московские газеты. Брали стены оклеивать под побелку. По русски в Усме старики иногда говорили, но никто не читал. У озера наскоро сварганили павильон и разбили палатки. Пионерский лагерь. Приехали дети из Тукумса и вожатые. На танцах Арнис познакомился с девушкой из самой Риги, коленки ниже юбки. Янина рассказывала, русских в Латвию пока не пускают. Только красноармейцы по казармам и комиссары. Эти скупают ручные часы и особенно крепдешин и маркизет. Янина ездила в пионерский лагерь Артек и жила в Суук - су под медведь - горой. Крым ей понравился, особенно инжир. Сейчас отрабатывает на Усме. Они гуляли по сосновому лесу. Вялый травяной уж пересек тропу. Янина увидела змею, Арнис почувствовал дрожь её руки и обнял. Быстро темнело, бу-бу-бу бухал филин. - Холодно, пойдем домой, - сказала Янина. Она живет на окраине в доме Марты. Но там же сын Марты Юрис. Друг ближайший, единственный. Женщина прочла его мысли. - Юрис трепался на танцах, будто со мною спал. Сегодня его не будет.
Они пошли, взявшись за руки, шестнадцати и двадцати лет. Белые женские ноги в постели совсем иные, чем на озерном пляже. Арнис посмотрел выше и понял, что на откровение не посягнет. Желание распирало, но сделать он ничего не смог. Измученная Янина схватила его и положила на себя. Он ничего не смог.
Мать спросила в сенях - у Янинки ночевал? Вышла в комнату и шепталась с гостившей тетей Милдой.
Вскоре пошли слухи о тысячах высланных в Сибирь рижан. Каждую ночь со станции Торнякалс уходили темные телячьи вагоны , мужчины, женщины, дети. До сих пор неизвестна судьба президента Улманиса. Его министры по тюрьмам. Офицеров же бывшей латвийской армии пригласили в лес на очередные учения и там расстреляли. Недоверие к советским проросло черной ненавистью к русским.
На осень назначили первые советские выборы. Тогда проштампуют добротный латвийский паспорт “Участвовал в выборах...Латвийской ССР”. Подразумевается “голосовал за”… Без штампа в паспорта не обменяют на советский. Прижали к стене, плачь или молись. В дом Арниса пришел партсекретарь Федор Клотынь. “Есть такое мнение” начинал он обычно. Мнение было: народ должен охранять избирательные участки, которые народ намерен сжечь. - Получи винтовку и в последнюю ночь стереги старый барский дом.
- Нет,- Федор сел на лавку и заплакал . Уезд с него шкуру рвет: пропаганда новой жизни “Мы делу Ленина и Сталина верны”, с изучением биографий красных латышских стрелков. Борьба с частнособственническим укладом. Водопровод и канализация, поголовье овец, наконец. Я же в Усме один.
В напарники достался Юрис. Это хорошо, думает Янис. Янинка укатила в Ригу, нам в Усме жить. Сойдемся. Федор дал по старой винтовке и блестящие медью патроны. Пошли в бывший баронский дом. Шли заброшенным садом, красный шиповник разросся до порога, яблони одичали. Юрка набрал в подол рубахи зеленую падалицу. В участке столы, плакаты, керосиновая лампа и сейф. В сейфе золото партии - списки избирателей. Под третью рюмку, закусывая зелеными яблочками, вспомнили Янину, рижскую штучку.
* Прости, Юрис, если что...я с ней не…
* И я нет, не поддалась. Прошло - проехало..
К утру хочется спать - сил нет. Дрема одолевает, лампа так чадит, что в носу щиплет. Не упасть бы головой на кумачовый стол.
- Я охотник,- говорит Юрис.- Тебя стрелять научу. Про ку-клукс-клан знаешь? В Америке негров стреляли. Возьми винтовку, слушай ее голос. Открываем затвор и слышим звук "ку". Досылаем патрон - явно слышим “клук -с”. Если нажать курок, боек ударит гильзу и ... “к-ланн”.
Винтовка Арниса выстрелила, пуля ушла в небо, судьба миновала. Посыпались со звоном стекла, редкая, чудная музыка. У озера залаяла собака.
“Два простых сельских парня охраняли избирательный участок в Усме. Ночью враги выстрелили в окно, написала газета “Циня”. Рискуя жизнью, Арнис и Юрис предотвратили поджог “.
В ту ночь в волости сгорел избирательный участок, а по уезду три. Дурак, смеялась Ханнелора, в грязи лезешь. Арнис не нашелся с ответом.
Пришли немцы. Красных сменили серо - зеленые. Сбежал милиционер, его лодку нашли на другой стороне озера. Айзсарги (националисты) искали партийного секретаря Федора Клотыня, но как в воду канул. Может, в озере утонул. Айзсарги достали ружья, на дальнем хуторе выкатили из сарая пушку. Немцы вскоре закрыли самодеятельность, разъяснив: един немецкий Народ, един Рейх, один Фюрер. Они восстановили частную торговлю, но торговать в обнищавшей стране нечем. Арнис открывает лавку раз в неделю и отпускает керосин по талонам.
Тевтонская власть обернулась трудовой повинностью. В зимнем лесу жили в бараке на старой делянке. Солнце вставало в морозном ожерелье. Кряжистые ели сопротивлялись, сосны принимали гибель. Деревья живые существа, они избрали своим движением рост. Сосна растет - движется метров на пятьдесят, потом живет в покое до восьмидесяти лет. Так думал Арнис, клеймя раскаленным железом бревна. На свежем стволе выступала прозрачная липкая смола. Зимние дни короткие и это благо людям и лошадям. В темноте лес не валят,. не прижигают метки, не волокут к зимней дороге бревна. Часть дня Арнис переводит немцу бумажки и разговоры десятников в теплой конторе, и этим жив, от зари до темноты в девственных сугробах он не выдержит..
По воскресеньям не работали. Далеко до Усмы и мамы - мамули. Он шел на Немецкий хутор по скользкому зимнику, желтому от конской мочи. Потом по снежной белизне озера. До войны он читал скандинавские романы: герой в морозной мгле мчится на лыжах к возлюбленной. Их разлучили недомолвки, случайности и гордыня. Снег проваливается, но стремительные лыжи выносят. У Арни нет лыж и не знает, любит ли он Ханне. И что -- любовь. После пионервожатой Янины он не прикасался к женщине. Боялся. На хуторе в большой комнате садился за стол, по скатерти вышито по немецки “Бог накажет ленивых”. Ханне ставила белую глубокую тарелку. Ел много и засыпал на лежанке изразцовой печи. Снилось: он спит, кто - то тепло прикасается к волосам и лбу. Арнис во сне извиняется, волосы грязные в лесной трухе.
Ранней весной Арнис набивал грядки в огороде, когда появился отец. Советские, отступая, бросили тюрьму. Сознательные арестанты -- большевики плелись за красной армией. Расстреляны, сосланы НКВД. Националисты и уголовники разошлись по домам. Отец о чем - то спорил с мамой во дворе, кричал. В дом не вошел, на Арниса внимания не обратил, не говорил с ним. Не искал рыжий ранец, забытый в другой жизни. Вскоре уехал на подводе. Более никто его не видел и не слышал о нем. Вечером мама, отстегнув русую косу и ложась в постель, заговорила. - Он тебе хутор отписал. Земли много, больше, чем у Ханне. Теперь, если женишься, не скажут - примак. Наше место хорошее, на пригорке у леса. Мы там жили, помнишь ли. Отца засудили, мужики нас прогнали. Темные мы хуторяне. - В лесу жила одинокая рысь. Я однажды ее видел.
Война, обернувшись вокруг себя, снова накатывала на латвийскую землю. Сказано в Писании - “ … опустошу Я землю вашу, и изумятся ею враги ваши, поселившиеся на ней. А вас рассею между народами и обращу вслед вам меч, и будет земля ваша пуста, и города ваши будут руинами”.
Арнис счел, безопаснее станет на хуторе и поселился с мамой там, откуда они ушли много лет назад. Он шел на немецкий хутор. Узнал знакомый ельник и безымянную речушку, убегавшую в лес. Следы запустения были всюду, некому работать на хуторах. Гроссмутер, старая хозяйка умерла. На столе в большой комнате всё та же скатерть с вышитым по немецки “Бог накажет ленивых”. Губы Ханне пахли свежо и пряно. Нижнего шелкового белья Арнис и представить не мог. Все было предопределено когда он дергал Ханне за косички, и должно было свершиться за праздником конфирмации. Они легли в постель. - Наконец-то, сказала Ханне. Мы могли заняться этим много лет назад. Сделай нам ребенка. - Мы еще не обсудили цвет свадебного платья. - Фиолетовое с синим, шлейф понесут две маленькие девочки. Несбыточные сны, надо бы родиться раньше… или на другом берегу.
Они были счастливы целую ночь. Наступила пронзительная, , отрешенная сладкая ясность. Утром Ханне подоила корову. Они снова разделись пили теплое от вымени молоко. - Давай поженимся, Ханне.
Wir kommen mit. Мы пойдем вместе. - Некому заказать свадебную шляпку для меня.
- Если победят немцы, останешься немкой. При русских будешь латышкой.
“Два простых сельских парня охраняли избирательный участок в Усме. Ночью враги выстрелили в окно, написала газета “Циня”. Рискуя жизнью, Арнис и Юрис предотвратили поджог “.
В ту ночь в волости сгорел избирательный участок, а по уезду три. Дурак, смеялась Ханнелора, в грязи лезешь. Арнис не нашелся с ответом.
Пришли немцы. Красных сменили серо - зеленые. Сбежал милиционер, его лодку нашли на другой стороне озера. Айзсарги (националисты) искали партийного секретаря Федора Клотыня, но как в воду канул. Может, в озере утонул. Айзсарги достали ружья, на дальнем хуторе выкатили из сарая пушку. Немцы вскоре закрыли самодеятельность, разъяснив: един немецкий Народ, един Рейх, один Фюрер. Они восстановили частную торговлю, но торговать в обнищавшей стране нечем. Арнис открывает лавку раз в неделю и отпускает керосин по талонам.
Тевтонская власть обернулась трудовой повинностью. В зимнем лесу жили в бараке на старой делянке. Солнце вставало в морозном ожерелье. Кряжистые ели сопротивлялись, сосны принимали гибель. Деревья живые существа, они избрали своим движением рост. Сосна растет - движется метров на пятьдесят, потом живет в покое до восьмидесяти лет. Так думал Арнис, клеймя раскаленным железом бревна. На свежем стволе выступала прозрачная липкая смола. Зимние дни короткие и это благо людям и лошадям. В темноте лес не валят,. не прижигают метки, не волокут к зимней дороге бревна. Часть дня Арнис переводит немцу бумажки и разговоры десятников в теплой конторе, и этим жив, от зари до темноты в девственных сугробах он не выдержит..
По воскресеньям не работали. Далеко до Усмы и мамы - мамули. Он шел на Немецкий хутор по скользкому зимнику, желтому от конской мочи. Потом по снежной белизне озера. До войны он читал скандинавские романы: герой в морозной мгле мчится на лыжах к возлюбленной. Их разлучили недомолвки, случайности и гордыня. Снег проваливается, но стремительные лыжи выносят. У Арни нет лыж и не знает, любит ли он Ханне. И что -- любовь. После пионервожатой Янины он не прикасался к женщине. Боялся. На хуторе в большой комнате садился за стол, по скатерти вышито по немецки “Бог накажет ленивых”. Ханне ставила белую глубокую тарелку. Ел много и засыпал на лежанке изразцовой печи. Снилось: он спит, кто - то тепло прикасается к волосам и лбу. Арнис во сне извиняется, волосы грязные в лесной трухе.
Ранней весной Арнис набивал грядки в огороде, когда появился отец. Советские, отступая, бросили тюрьму. Сознательные арестанты -- большевики плелись за красной армией. Расстреляны, сосланы НКВД. Националисты и уголовники разошлись по домам. Отец о чем - то спорил с мамой во дворе, кричал. В дом не вошел, на Арниса внимания не обратил, не говорил с ним. Не искал рыжий ранец, забытый в другой жизни. Вскоре уехал на подводе. Более никто его не видел и не слышал о нем. Вечером мама, отстегнув русую косу и ложась в постель, заговорила. - Он тебе хутор отписал. Земли много, больше, чем у Ханне. Теперь, если женишься, не скажут - примак. Наше место хорошее, на пригорке у леса. Мы там жили, помнишь ли. Отца засудили, мужики нас прогнали. Темные мы хуторяне. - В лесу жила одинокая рысь. Я однажды ее видел.
Война, обернувшись вокруг себя, снова накатывала на латвийскую землю. Сказано в Писании - “ … опустошу Я землю вашу, и изумятся ею враги ваши, поселившиеся на ней. А вас рассею между народами и обращу вслед вам меч, и будет земля ваша пуста, и города ваши будут руинами”.
Арнис счел, безопаснее станет на хуторе и поселился с мамой там, откуда они ушли много лет назад. Он шел на немецкий хутор. Узнал знакомый ельник и безымянную речушку, убегавшую в лес. Следы запустения были всюду, некому работать на хуторах. Гроссмутер, старая хозяйка умерла. На столе в большой комнате всё та же скатерть с вышитым по немецки “Бог накажет ленивых”. Губы Ханне пахли свежо и пряно. Нижнего шелкового белья Арнис и представить не мог. Все было предопределено когда он дергал Ханне за косички, и должно было свершиться за праздником конфирмации. Они легли в постель. - Наконец-то, сказала Ханне. Мы могли заняться этим много лет назад. Сделай нам ребенка. - Мы еще не обсудили цвет свадебного платья. - Фиолетовое с синим, шлейф понесут две маленькие девочки. Несбыточные сны, надо бы родиться раньше… или на другом берегу.
Они были счастливы целую ночь. Наступила пронзительная, , отрешенная сладкая ясность. Утром Ханне подоила корову. Они снова разделись пили теплое от вымени молоко. - Давай поженимся, Ханне.
Wir kommen mit. Мы пойдем вместе. - Некому заказать свадебную шляпку для меня.
- Если победят немцы, останешься немкой. При русских будешь латышкой.
- Они не победят. Зря они полезли в эту страну.
- Арнис исправный, податливый латыш. Ищет, под чью бы руку лечь и задрать штаны для порки. Белых ног рижской девки Янинки испугался, думает Ханне. Оприходуй ты её в лесу, пришел бы ко мне до войны.
- Бу-бу-бу,- змея остзейская.
Немецкий фронт дрогну под Тукумсом. Всё смешалось. Юрис добыл для друга автомат пехотный “шмайсер”. Арнис спрятал изящный грозный ствол в клети. Слова “пацифист” в латышском языке еще не было. Высмеяла Ханне - наш латыш себя боится.
Арнис шел молодым леском к хуторам. Выйдя стерней к оврагу, где зимой утопал в снегу, почуял сытый дух варева. На прогалине дымила колесная полевая кухня. Красноармеец - кашевар нес охапку дров. Нежно желтые поленья на поруби еще живы. Их нельзя бросать в мучительный огонь, пока не потускнеют цветом и изойдут легкой испариной. Русский увидел Арниса, бросил вязанку и подвинулся к винтовке, прислоненной к котлу.
- Бу-бу-бу,- змея остзейская.
Немецкий фронт дрогну под Тукумсом. Всё смешалось. Юрис добыл для друга автомат пехотный “шмайсер”. Арнис спрятал изящный грозный ствол в клети. Слова “пацифист” в латышском языке еще не было. Высмеяла Ханне - наш латыш себя боится.
Арнис шел молодым леском к хуторам. Выйдя стерней к оврагу, где зимой утопал в снегу, почуял сытый дух варева. На прогалине дымила колесная полевая кухня. Красноармеец - кашевар нес охапку дров. Нежно желтые поленья на поруби еще живы. Их нельзя бросать в мучительный огонь, пока не потускнеют цветом и изойдут легкой испариной. Русский увидел Арниса, бросил вязанку и подвинулся к винтовке, прислоненной к котлу.
- Не тронь ружья,- крикнул Алнис и скинул с плеча автомат. Русский еще переступил к котлу и неловко ухватил винтовку .
- Не балуй,- тихо сказал он.- Солдатики придут…. поесть.
- Не балуй,- тихо сказал он.- Солдатики придут…. поесть.
Он был стар, в глазах мгновением отразился ужас. И если бы не этот ужас, пронзивший и Арниса, он бы повернулся и побежал. Так два человека, бредя во мгле, внезапно соприкоснувшись, кричат в страхе. Арнис выстрелил, лес ответил глухо. Бежал через высокий и тонкий, мертвый еще малинник. Не я его, так он меня. Не узнает никто. На открытом месте держался рыхлый нездоровый снег., печатая тяжелые следы. Вечером Арнис жестоко, скверно напился и ныл бессвязно, вжавшись лицом в маленькие теплые груди Ханне. Прошел слух, будто бывшем баронском лесу мародеры убили русского солдата, позарившись на горячую кашу. Стреляли, говорят, с десяти шагов. Юрис пересчитал автоматные патроны, одного не хватало.
На войне и в правду иногда стреляют.
Арниса призвали в вермахт. Значит в 15-ю или 19-ю латышскую дивизию ваффен СС. Они называются Латышский легион. Бумагу с одноглавым когтистым орлом привез на велосипеде Юрис. Сам он надеясь отсидеться, вступил в военную полицию.
В сентябре и октябре сорок четвертого года две немецкие армии попали в окружение между Тукумсом и Лиепаей. В окруженных дивизиях запретили употреблять слова “котел”, памятуя о Сталинграде. Называлось “Балтийский плацдарм”. Немцы в Латвии сдались 9 мая тысяча девятьсот сорок пятого года. (Последняя радиограмма из Берлина ”Не можем помочь ни делом, ни советом. Да поможет вам Бог” держалась в строгой тайне).
Арнис собрал антенну, мог её в минуту спрятать, и по ночам слушал Москву или Берлин. Берлин надеялся на чудо, под мистические речи Геббельса. Президента Рузвельта он называл главой всемирного еврейского заговора. Звучал марш Die Fahne hoch - знамёна высоко. Москва, славя Сталина, освобождала народы.
Хутора, затаясь, ждали.
Арнис и Юрка ночевали на на Немецком хуторе. Талси бомбили, обстреливали дороги. Мамуля пошла в соседнюю волость к сестре Милде. Дойдет ли. В середине апреля сорок пятого Ханна редко топила печь. В печи тлели головни, вспыхивали. Она подала болтанку из сушеного ревеня, что в добрые годы задавали скоту. Судьба Юриса в руках легиона. Молодые же выйдут к морю и там пароходом в Германию . Или рыбацкой лодкой на остров Готланд.
Так решили Арнис и Ханне в бессонный час. Будь что будет на чужбине. Не идти же батраками под безликого, бедного, неумелого колхозного управителя. Никто не сказал этих слов, так молчат об очевидном. По хуторам судачили, со злорадством: кто весной пахал больше семи гектаров, да работников держал, называется “классовый враг”. Ему быть на Колыме. Мысль о жизни при Советах гнетет мрачной безысходностью. Решение, казавшееся им рациональным, по сути интуитивно, как все человеческие поступки. В первый день добраться до местечка Попе. Дальше по побережью ни немцев, и красных нет. До Вентспилса пешком два - три дня. Там и обвенчаемся. - Прощай, Ханнелоре, сказал первым Юрис. В девятом классе я в тебя влюбился.
Я знаю. Прощай. Будь осторожен в этой безумной жизни. Иди.
- Живи, Юрис. Может увидимся. Арнис не верил, но не нашел слов.
- Прощай и ты. Люби Ханне. Юрис ушел. Вечером Ханне отвела корову соседу, отпустила с цепи собаку. Та побегала на воле и вернулась - здесь её миска. Ханне перебирала ночью старые вещи. Арнис писал мамуле. Лгал, обещая приехать через несколько лет. Бумага не поддавалась. Забылся с этой болью. Утром Ханне закрыла двери и окна. Еще оставалась четверть самогона, вылила на пол в большой комнате и подожгла. С хуторов на пожар никто не вышел.
Шли бесконечными старыми высокими лесами. Ветер дул с моря, иди против и не заблудишься. Нигде не было ни живой души. Воздух свеж и вкусен, можно его есть кусками при каждом вздохе. Утренний весенний лес тих, прозрачен и сумрачен до восхода солнца. Посверкивают льдинки в лужах. Солнце озаряет ветви, готовые распуститься ему навстречу, и уверенно перекликаются птицы. Ближе к Вентспилсу они увидели еще жаркое кострище. Оба почувствовали недоброе и молча прошли. На дороге стояли двое, у высокого на плече винтовка прикладом вверх,. дулом вниз. Заросшие и уставшие, у костра ночевали. - В Вентспилс идете, уверился безоружный. Звать как? - Арнис назвался. Человек с ружьем нетерпеливо отстранил безоружного и задумался, припоминая. - Из Усмы идете ? Тот самый Арнис. Избирательный участок не дал сжечь. Стрелял в первым через окно. Партийного Федора подпевала. Высокий снял с плеча винтовку. - Жизнь наша как детская рубашечка, короткая и закаканная. Выстрелил. Мгновенье Арнис глядел в винтовочное дуло перед собой. Упал, подминая проволочные кустики ягоды - голубики, и увидел черную собаку, запряженную в детские санки. Отец уносит маму и упущенное колодезное ведро гремит цепью. Будто узнал солдата Эрика Шрамма, расстрелянного в гражданскую войну. Старик - кошевар тянется к котлу. Тонкий живот Ханнелоре. Услышал вопль подстреленной рыси - кричала Ханне. Не мог подняться, но крови, боли нет. Стрелял мимо, пугал. - Дурак., бросилась Ханне на человека с ружьем. Штормовку эсэсовскую сними, большевики на месте расстреляют. Арнис как конь, не знающий ступить рысью. Пока Ханне не потянет за обе руки. Ночевали в пустой корчме, людьми, старым пивом, вареным серым горохом и лошадьми не пахло. Пахло войной.
В разбомбленном городе католик и лютеранка искали священника. Нашли в часовне при руинах храма. Пастор, маленький человек с непокрытой головой и торчащими ушами, в грязном пиджаке, отказал.
На войне и в правду иногда стреляют.
Арниса призвали в вермахт. Значит в 15-ю или 19-ю латышскую дивизию ваффен СС. Они называются Латышский легион. Бумагу с одноглавым когтистым орлом привез на велосипеде Юрис. Сам он надеясь отсидеться, вступил в военную полицию.
В сентябре и октябре сорок четвертого года две немецкие армии попали в окружение между Тукумсом и Лиепаей. В окруженных дивизиях запретили употреблять слова “котел”, памятуя о Сталинграде. Называлось “Балтийский плацдарм”. Немцы в Латвии сдались 9 мая тысяча девятьсот сорок пятого года. (Последняя радиограмма из Берлина ”Не можем помочь ни делом, ни советом. Да поможет вам Бог” держалась в строгой тайне).
Арнис собрал антенну, мог её в минуту спрятать, и по ночам слушал Москву или Берлин. Берлин надеялся на чудо, под мистические речи Геббельса. Президента Рузвельта он называл главой всемирного еврейского заговора. Звучал марш Die Fahne hoch - знамёна высоко. Москва, славя Сталина, освобождала народы.
Хутора, затаясь, ждали.
Арнис и Юрка ночевали на на Немецком хуторе. Талси бомбили, обстреливали дороги. Мамуля пошла в соседнюю волость к сестре Милде. Дойдет ли. В середине апреля сорок пятого Ханна редко топила печь. В печи тлели головни, вспыхивали. Она подала болтанку из сушеного ревеня, что в добрые годы задавали скоту. Судьба Юриса в руках легиона. Молодые же выйдут к морю и там пароходом в Германию . Или рыбацкой лодкой на остров Готланд.
Так решили Арнис и Ханне в бессонный час. Будь что будет на чужбине. Не идти же батраками под безликого, бедного, неумелого колхозного управителя. Никто не сказал этих слов, так молчат об очевидном. По хуторам судачили, со злорадством: кто весной пахал больше семи гектаров, да работников держал, называется “классовый враг”. Ему быть на Колыме. Мысль о жизни при Советах гнетет мрачной безысходностью. Решение, казавшееся им рациональным, по сути интуитивно, как все человеческие поступки. В первый день добраться до местечка Попе. Дальше по побережью ни немцев, и красных нет. До Вентспилса пешком два - три дня. Там и обвенчаемся. - Прощай, Ханнелоре, сказал первым Юрис. В девятом классе я в тебя влюбился.
Я знаю. Прощай. Будь осторожен в этой безумной жизни. Иди.
- Живи, Юрис. Может увидимся. Арнис не верил, но не нашел слов.
- Прощай и ты. Люби Ханне. Юрис ушел. Вечером Ханне отвела корову соседу, отпустила с цепи собаку. Та побегала на воле и вернулась - здесь её миска. Ханне перебирала ночью старые вещи. Арнис писал мамуле. Лгал, обещая приехать через несколько лет. Бумага не поддавалась. Забылся с этой болью. Утром Ханне закрыла двери и окна. Еще оставалась четверть самогона, вылила на пол в большой комнате и подожгла. С хуторов на пожар никто не вышел.
Шли бесконечными старыми высокими лесами. Ветер дул с моря, иди против и не заблудишься. Нигде не было ни живой души. Воздух свеж и вкусен, можно его есть кусками при каждом вздохе. Утренний весенний лес тих, прозрачен и сумрачен до восхода солнца. Посверкивают льдинки в лужах. Солнце озаряет ветви, готовые распуститься ему навстречу, и уверенно перекликаются птицы. Ближе к Вентспилсу они увидели еще жаркое кострище. Оба почувствовали недоброе и молча прошли. На дороге стояли двое, у высокого на плече винтовка прикладом вверх,. дулом вниз. Заросшие и уставшие, у костра ночевали. - В Вентспилс идете, уверился безоружный. Звать как? - Арнис назвался. Человек с ружьем нетерпеливо отстранил безоружного и задумался, припоминая. - Из Усмы идете ? Тот самый Арнис. Избирательный участок не дал сжечь. Стрелял в первым через окно. Партийного Федора подпевала. Высокий снял с плеча винтовку. - Жизнь наша как детская рубашечка, короткая и закаканная. Выстрелил. Мгновенье Арнис глядел в винтовочное дуло перед собой. Упал, подминая проволочные кустики ягоды - голубики, и увидел черную собаку, запряженную в детские санки. Отец уносит маму и упущенное колодезное ведро гремит цепью. Будто узнал солдата Эрика Шрамма, расстрелянного в гражданскую войну. Старик - кошевар тянется к котлу. Тонкий живот Ханнелоре. Услышал вопль подстреленной рыси - кричала Ханне. Не мог подняться, но крови, боли нет. Стрелял мимо, пугал. - Дурак., бросилась Ханне на человека с ружьем. Штормовку эсэсовскую сними, большевики на месте расстреляют. Арнис как конь, не знающий ступить рысью. Пока Ханне не потянет за обе руки. Ночевали в пустой корчме, людьми, старым пивом, вареным серым горохом и лошадьми не пахло. Пахло войной.
В разбомбленном городе католик и лютеранка искали священника. Нашли в часовне при руинах храма. Пастор, маленький человек с непокрытой головой и торчащими ушами, в грязном пиджаке, отказал.
- Не могу, молитва не восходит Господу. Осмыслить гибель невинных не могу. Идете из села, нет ли хлеба.
Ханне разрезала буханку.
Порт на Венте в бомбовых руинах , изогнутые куски арматуры как прощальные жесты. В устье гавани лежит на боку взорванный пароход. На пирсе спешной рукой надпись “Переправа только для немцев”. Толпа человек в сто мерзнет в цементном пакгаузе, выжидая.
Пропади все пропадом, думает Ханнелоре, на пределе человеческих сил. Снять бы прокисшее бельё, отмыться. В детстве её повезли в Германию. Она старалась думать о чистых, как белые манжеты пастора улицах и тишине парков. К утру услышала хлюпанье старого дизеля, как будто работник завёл в сарае брошенный трактор “Фордзон”. Грязный рыбацкий траулер. Толпа бросилась, женщины тащили спящих детей. Восемь солдат блокировали причал, пропуская по семьям: семья Андреас Хуберт, Карл Штайнляйн, Отто Шварц, Фритц фон Вессель. Герман Кох… Ханнелоре Баумдорф. Она протиснулась, сжимая руку Арниса. Ступила на скользкие от утренней росы сходни. Женщина с запеленутым ребенком кинулась впереди Арниса. Его окликнули. В стороне от сходен увидел грузного фельдфебеля. Рядом Юрис, в солдатском. Юрис что - то сказал старику - фельдфебелю. Арнис, не слыша, понял. Слова были, примерно - этот парень не немец. Так и раньше бывало, если о нем говорили, понимал, не слыша слов. Фельдфебель крикнул солдату и тот, сатанея от топы, ударил Аниса прикладом. Сходни убрали. Вода за кормой вспенилась, траулер вздрогнул. Полоска черной грязной воды открылась между причалом и низким бортом. Юрис бросил винтовку, побежал и, рискуя пулей с берега уцепился, повалился на борт. Ханнелоре, втиснутая в рыбный трюм, ничего не видела.
Арнис без смысла ждал на пирсе.
Через две недели кончилась война.
Ханна и Юрис жили в разных этажах уцелевшего дома на западе Берлина. Последний подарок от вермахта - симилитровая банка из-под повидла. Юрка приделал ручку и носил Ханне воду. Они не стали любовниками. Однажды в пьяную ночь шло к тому. Но между ними втиснулся Арнис, как герой заурядного романа. Она не могла постичь, почему он остался на берегу. Предал ее в решительную минуту, упал в толпе? Мучилась этим, Юрка о прошлом не говорил.
Город лежал в фантастических развалинах, но пивные налаживались в первых этажах разбитых домов. Возвращаясь ночью во хмелю, он думал, что же случилось на причале. Злобное чувство к другу, избравшему непонятный советский мир? Любовь к Ханнне, тихая месть ей? Солдат отбросил Арниса в толпу. Он упал, голова. возвышавшаяся над всеми, исчезла. В этот миг я решил бежать и бросил винтовку. Арнис мог бы сейчас катить по Берлину на велосипеде, я же жрать баланду заключенных на Колыме. Щемящую близость там, на хуторе, он не мог забыть. Умилялся чужой любви. “Кто ест вместо вареной картошки печеную на костре, чистит только свои картофелины”. Присказка скаутов. Юрис был командиром скаутской двадцатки. В позапрошлой жизни Ханне уехала с американским сержантом - негром к озеру Онтарио. Джереми отличный и простой парень, и с ним все американские добродетели. В Европе Джереми не унизил ее солдатскими подарками - нижним бельем в розочках, будто бы парижским парфюмом и сверх - сверх американским патриотизмом. В Штатах уберег ее от дюжины негритянских родственниц. Их любовь и жалость к Ханнелоре могли превратить ее жизнь в бесконечные посиделки, воскресное пение хоралов и шопингом по пятницам. Городок Ричмонд: даунтаун с несколькими высотными зданиями оживляется утром, приезжают на работу клерки, идут школьники и домохозяйки. Два кинотеатра, три ресторана с претензиями, деловой клуб. Американцы живут в предместьях. Там Ханна родила двух милых цветных детей. В городе пять латышских семей. Сходились в ночь на Янов день, под песни праздника Лиго. Молодые люди и девушки в джинсах прыгали через костер. По латьшски они говорили словно школьники четвертого класса. Ханне забыла названия трав и лесных птиц, и уже затруднялась рассуждать на темы более сложные, чем дом, муж, дети. Пыталась вспомнить и воссоздать в душе корчму, где обнимла Арниса в последний раз и не могла. Джереми купил дом на берегу озера. Могучий Онтарио ничем не напоминал скромное улыбчивое озеро Усмас.
В два послевоенные года популярным транспортом в Берлине был велосипед. Юрис открыл в полуподвале мастерскую. Висят по стенам старые колеса и гнутые рамы. Из трех погибших на войне велосипедов он собирал один. Появление миниатюрных и дешевых автомобилей “ фольксваген “ выдавило его в портовый город Бремен. На берегу гнили яхты, по цене дров. Юрис реставрировал “Безумие”. Покупатель настаивал на этом названи.
Порт на Венте в бомбовых руинах , изогнутые куски арматуры как прощальные жесты. В устье гавани лежит на боку взорванный пароход. На пирсе спешной рукой надпись “Переправа только для немцев”. Толпа человек в сто мерзнет в цементном пакгаузе, выжидая.
Пропади все пропадом, думает Ханнелоре, на пределе человеческих сил. Снять бы прокисшее бельё, отмыться. В детстве её повезли в Германию. Она старалась думать о чистых, как белые манжеты пастора улицах и тишине парков. К утру услышала хлюпанье старого дизеля, как будто работник завёл в сарае брошенный трактор “Фордзон”. Грязный рыбацкий траулер. Толпа бросилась, женщины тащили спящих детей. Восемь солдат блокировали причал, пропуская по семьям: семья Андреас Хуберт, Карл Штайнляйн, Отто Шварц, Фритц фон Вессель. Герман Кох… Ханнелоре Баумдорф. Она протиснулась, сжимая руку Арниса. Ступила на скользкие от утренней росы сходни. Женщина с запеленутым ребенком кинулась впереди Арниса. Его окликнули. В стороне от сходен увидел грузного фельдфебеля. Рядом Юрис, в солдатском. Юрис что - то сказал старику - фельдфебелю. Арнис, не слыша, понял. Слова были, примерно - этот парень не немец. Так и раньше бывало, если о нем говорили, понимал, не слыша слов. Фельдфебель крикнул солдату и тот, сатанея от топы, ударил Аниса прикладом. Сходни убрали. Вода за кормой вспенилась, траулер вздрогнул. Полоска черной грязной воды открылась между причалом и низким бортом. Юрис бросил винтовку, побежал и, рискуя пулей с берега уцепился, повалился на борт. Ханнелоре, втиснутая в рыбный трюм, ничего не видела.
Арнис без смысла ждал на пирсе.
Через две недели кончилась война.
Ханна и Юрис жили в разных этажах уцелевшего дома на западе Берлина. Последний подарок от вермахта - симилитровая банка из-под повидла. Юрка приделал ручку и носил Ханне воду. Они не стали любовниками. Однажды в пьяную ночь шло к тому. Но между ними втиснулся Арнис, как герой заурядного романа. Она не могла постичь, почему он остался на берегу. Предал ее в решительную минуту, упал в толпе? Мучилась этим, Юрка о прошлом не говорил.
Город лежал в фантастических развалинах, но пивные налаживались в первых этажах разбитых домов. Возвращаясь ночью во хмелю, он думал, что же случилось на причале. Злобное чувство к другу, избравшему непонятный советский мир? Любовь к Ханнне, тихая месть ей? Солдат отбросил Арниса в толпу. Он упал, голова. возвышавшаяся над всеми, исчезла. В этот миг я решил бежать и бросил винтовку. Арнис мог бы сейчас катить по Берлину на велосипеде, я же жрать баланду заключенных на Колыме. Щемящую близость там, на хуторе, он не мог забыть. Умилялся чужой любви. “Кто ест вместо вареной картошки печеную на костре, чистит только свои картофелины”. Присказка скаутов. Юрис был командиром скаутской двадцатки. В позапрошлой жизни Ханне уехала с американским сержантом - негром к озеру Онтарио. Джереми отличный и простой парень, и с ним все американские добродетели. В Европе Джереми не унизил ее солдатскими подарками - нижним бельем в розочках, будто бы парижским парфюмом и сверх - сверх американским патриотизмом. В Штатах уберег ее от дюжины негритянских родственниц. Их любовь и жалость к Ханнелоре могли превратить ее жизнь в бесконечные посиделки, воскресное пение хоралов и шопингом по пятницам. Городок Ричмонд: даунтаун с несколькими высотными зданиями оживляется утром, приезжают на работу клерки, идут школьники и домохозяйки. Два кинотеатра, три ресторана с претензиями, деловой клуб. Американцы живут в предместьях. Там Ханна родила двух милых цветных детей. В городе пять латышских семей. Сходились в ночь на Янов день, под песни праздника Лиго. Молодые люди и девушки в джинсах прыгали через костер. По латьшски они говорили словно школьники четвертого класса. Ханне забыла названия трав и лесных птиц, и уже затруднялась рассуждать на темы более сложные, чем дом, муж, дети. Пыталась вспомнить и воссоздать в душе корчму, где обнимла Арниса в последний раз и не могла. Джереми купил дом на берегу озера. Могучий Онтарио ничем не напоминал скромное улыбчивое озеро Усмас.
В два послевоенные года популярным транспортом в Берлине был велосипед. Юрис открыл в полуподвале мастерскую. Висят по стенам старые колеса и гнутые рамы. Из трех погибших на войне велосипедов он собирал один. Появление миниатюрных и дешевых автомобилей “ фольксваген “ выдавило его в портовый город Бремен. На берегу гнили яхты, по цене дров. Юрис реставрировал “Безумие”. Покупатель настаивал на этом названи.
- Почему?- спросил Юрис.- “Безумие Рейха”.
Через год он понял, что работает вдали от богатых покупателей и перенес дело на Средиземное море, в курортный городок под Малагой. На тропическом побережье Испании, в шортах и гавайской рубашке прожил оставшиеся годы. Подруга-испанка, владелица гостиницы на набережной Солидад, поставляет Юрису гостей на прогулочные яхты. Почетный директор --распорядитель местного яхтклуба, он не любит ни парусов, ни моря. Скрывает это под ложным энтузиазмом. В море его укачивает. Англичане, немцы и испанцы вежливо не замечают. Каждую весну жарким днем случается мираж -- видение не очень дальнего африканского берега. Следующей ночью он видит во сне пустынный остров на озере Усмас, и Янину. Неловко пытается ее раздеть.
-Что же ты, мальчик?
От этих слов он заревел и побежал к лодке, обжигая ступни в горячем песке.
Две богато реставрированные яхты он назвал “Ханне” и “Лоре”. Узнал фамилию мужа Анне и кажется нашел его через любезных правозащитников Human Righst Watch . Она не ответила, впрочем это мог быть другой черный ветеран войны по имени Джереми Смит.
Юрис купил дом. Ему досталось масличное дерево и два апельсиновых. Апельсины воровали дети. Маслины тряс, разложив на земле белые покрывала, знакомый марокканец. Появились русские курортники, степенные пары с детьми. Он понимал по русски, но избегал встреч. И все искал в приезжих азиатский быт и пьянство. Днем в августе девяносто первого года придя в гавань не сразу заметил на яхтах вымпелы, две красные полосы, разделенные белой. К чему бы? Цвета латвийского флага. Пришли испанцы с шампанским - Латвия обрела независимость. Юрис ушел в канатный сарай и сидел в одиночестве. Под настилом шептало Средиземное море. Загорелся поехать в Ригу и Усму. Бывшее - полиция и потом вермахт уже не порицалось, но приветствовалось. Встречу ли Арниса в Усме. Он убил того русского, но об этом разговора не будет. Скажу только - знаю. Была война.
В Малаге в туристическом агентстве черная от вечного загара миловидная испанка о Латвии понятия не имела , путала, как обычно, с Литвой и предложила две недели в Санкт Петербурге. Усма отодвинулась за грудой казавшихся неотложными дел.
Юрис не стал испанцем. Состарившись, в горькие минуты считал, сколько мужчин, женщин и детей, воровавших апельсины, пойдут за его гробом. Уверившись в пятнадцати именах, успокаивался и только позёвывал и вздыхал.
Арнис вернулся на хутор отца. Землю отобрали под колхозы. На месте Немецкого хутора торчала печная труба, хорошего кирпича. Она побелела под дождями. Вишни еще плодоносили, ягоды клевали птицы. Жизнь без Ханны представилось ему чередой унылых бессмысленных лет, через которые надо протиснуться к финишу. При этом нечто должно подогревать извне. Некоторые выбрали водку, или бесконечный половой гон. Арнис работал.
Появился партсекретарь Федор Клотынь. В латышском гвардейском корпусе он поверг Германию. Полковой комиссар мог бы прописаться в Риге, но предвидя конкуренцию молодых и современных соискателей, предпочел место первого секретаря парткома в провинции. Он мало изменился и был безумно одинок, потому числил парня из Усмы приятелем довоенных лет.
Арнис понял, другой власти кроме советской не предвидится. В его среде сельских интеллигентов не обошлось без противоречий.
Две богато реставрированные яхты он назвал “Ханне” и “Лоре”. Узнал фамилию мужа Анне и кажется нашел его через любезных правозащитников Human Righst Watch . Она не ответила, впрочем это мог быть другой черный ветеран войны по имени Джереми Смит.
Юрис купил дом. Ему досталось масличное дерево и два апельсиновых. Апельсины воровали дети. Маслины тряс, разложив на земле белые покрывала, знакомый марокканец. Появились русские курортники, степенные пары с детьми. Он понимал по русски, но избегал встреч. И все искал в приезжих азиатский быт и пьянство. Днем в августе девяносто первого года придя в гавань не сразу заметил на яхтах вымпелы, две красные полосы, разделенные белой. К чему бы? Цвета латвийского флага. Пришли испанцы с шампанским - Латвия обрела независимость. Юрис ушел в канатный сарай и сидел в одиночестве. Под настилом шептало Средиземное море. Загорелся поехать в Ригу и Усму. Бывшее - полиция и потом вермахт уже не порицалось, но приветствовалось. Встречу ли Арниса в Усме. Он убил того русского, но об этом разговора не будет. Скажу только - знаю. Была война.
В Малаге в туристическом агентстве черная от вечного загара миловидная испанка о Латвии понятия не имела , путала, как обычно, с Литвой и предложила две недели в Санкт Петербурге. Усма отодвинулась за грудой казавшихся неотложными дел.
Юрис не стал испанцем. Состарившись, в горькие минуты считал, сколько мужчин, женщин и детей, воровавших апельсины, пойдут за его гробом. Уверившись в пятнадцати именах, успокаивался и только позёвывал и вздыхал.
Арнис вернулся на хутор отца. Землю отобрали под колхозы. На месте Немецкого хутора торчала печная труба, хорошего кирпича. Она побелела под дождями. Вишни еще плодоносили, ягоды клевали птицы. Жизнь без Ханны представилось ему чередой унылых бессмысленных лет, через которые надо протиснуться к финишу. При этом нечто должно подогревать извне. Некоторые выбрали водку, или бесконечный половой гон. Арнис работал.
Появился партсекретарь Федор Клотынь. В латышском гвардейском корпусе он поверг Германию. Полковой комиссар мог бы прописаться в Риге, но предвидя конкуренцию молодых и современных соискателей, предпочел место первого секретаря парткома в провинции. Он мало изменился и был безумно одинок, потому числил парня из Усмы приятелем довоенных лет.
Арнис понял, другой власти кроме советской не предвидится. В его среде сельских интеллигентов не обошлось без противоречий.
-Мы малый народ,- думал Арнис.- Был же балтийский народ пруссы. Ловили рыбу, янтарь добывали. Пришли и поселились их соседи - немцы. В два поколения растворились пруссы, их язык. Нет сейчас латыша, не говорящего по русски. Полагал, партийная власть удержит нацию от размыва. Решился на партию. Рекомендовал его сам Фёдор: национальный кадр, до войны предотвратил пожар избирательного участка. Спрятался от мобилизации в Легион. Наконец, опытный агроном. Такие люди нам нужны. Федор обещал работу в райкоме. Арнис перебрался в Талси.
- Для тебя же стараюсь, друг.
- Для тебя же стараюсь, друг.
Он был плаксив, развезло на тяжкой пьянке по случаю вступления Арниса в партийную семью.
- Через тридцать лет,- бубнил пьяный Федор.- Ни латышей, ни эстонцев, ни русских. не будет. Впрочем, русские еще будут, много их.
Скоро Арнис стал секретарем райкома и ездил на трофейной легковушке “Ханомаг - Курьер”. Устал изображать серьезное и заинтересованное лицо, положенное по должности. Вились как черный дым по земле слухи об убитом русском солдате. Там где надо проверили и знали это наверняка. Среди латышей Арниса (партию) поддерживали фронтовики, воевавшие на русской стороне. Трудно признаться себе, что не за такую власть мерз в окопах и умирал. Бывшие фронтовики держались едино, помнят, кто где когда и как служил. Арнис заискивал перед ним, понимая свою уязвимость. Хутора объединяли в колхозные поселки. Старые дома не сносили. Оставленные людьми, скоро гибли клети, сараи, крыши, колодцы. Арнис исхитрился объявить десяток хуторов памятниками сельской архитектуры: резные наличники окон украшали. В комнатах деревянные ткацкие станки, дубовые столы. Соломенные крыши, под ними вековая неизбывность жизни. Отцовский хутор он сохранил для древних старух мамы и Милды.
Он женился на дочери репрессированного еще в сороковом году лавочника Якова. Довольно бестолковой. Случайно прижил с ней девочку . Дело принимало скандальный оборот. По моральному кодексу партии пошел с ней в ЗАГС. Жена Сима забывала имена бывавших в доме людей и откуда, кто такие. Спрашивать Арниса она стеснялась. Многие замечали, рассказывали анекдоты о её жизни невпопад . .Арнис напоминал сделать что-нибудь по дому, Сима сразу не понимала и потом осторожно спрашивала: что? как? зачем?. Арнис, махнув рукой, шел к стиральной машине. Она была бы счастлива в скромном еврейском штетеле (поселке)., зажигая субботние свечи. Но штетеле поглотила война. Сима не без основания ревновала Арниса к блондинкам. И нервная, плаксивая дочь. Он силился их понять и приспособиться. Чем старше Арнис, тем ближе и милей ушедшая жизнь -мама, тетка Милда, исчезнувший отец,. Ханнелоре и Юрис. Шел же он когда--то на Немецкий хутор, безымянная речка играла камешками.
Письмо Ханнелоры нашло его в Талси. “Моя поездка несколько затянулась, писала осторожная Ханне. .. Где же Юрис? Юрку он простил. В конце концов с предательством Юриса он сохранил родину. Ханне ответил не сразу. Переписка партработника с американской эмигранткой (вызывающе сожгла свой дом перед приходом советской армии) плюс жена еврейка. Что скажут в отделе кадров республиканского ЦК?
Да стыдно писать о постылой жизни. Года через два,отдыхая в Болгарии, бросил письмо Ханне. Ночью написал с третьего раза.
В перестройку Арнис понял, как когда-то в Курляндском котле, близость конца. Партия тихо испарялась. Никто не приходил и не звонил. Исчезли отчеты и сводки, бумаги на подпись. Обидно, он еще ожидал не многолюдного первомайского сбора на площади. Районная газета переметнулась и лгала, будто уборщица в райкоме выгребает из плевательниц партбилеты. “Крестьяне Латвии кормят всю голодную Москву!” - писала кипятком газета. Собрался ревущий митинг. Впереди муляж - толстяк в шляпе и пенсне, должно быть москвич. Пожирает курземский бекон, запивая резекненской сгущенкой из банки. Такого злого накала Арнис не ожидали и выступить перед тысячной толпой не решился. Устрашился. Усердствовал и рвался к трибуне невзрачный мужик в заячьей шапке в теплый день весны. Арнис для себя минутно назвал его Заяц. Позже вспомнил его фамилию из сводки КГБ. Учитель, латыш. Бывший член КПСС. Три года назад предлагал себя внештатным осведомителем. Бесперспективен. Нечист на руку - работая на почте, вскрывал посылки. Неоднократно призывал отобрать у русских латышскую землю - садовые участки. Такие мелочи КГБ уже не интересовали.
Скоро они сошлись случайно, стоя в плотно набитом людьми вагоне местного поезда. Теснота сдавила и прижала. Они вместе покачивались в такт колес. “Заяц” пах дешевыми сигаретами и кроличьей шапкой. Посмотрел насмешливо и язвительно , не отводя глаз. Под стук и хрип старого вагона улетела партийно - советская вера , накопленная за сорок лет. Он не полагался на мрачные доктрины, наконец лишился и веры в правоту устоявшейся жизни.
В город Талси приехали по сговору бывшие секретари райкомов. Арнис их не приглашал . Привезли кучу бумаг, хорошее пиво. И “свадебного генерала” Федора Клотыня. Он - то и предложил создание новой Курземской фаланги. Председателем будущей партии назвал Арниса. Треть избирателей страны живет в Курземе, Арнис проходит в Сейм и, может быть, в правительство. Зал насторожился и зашептал. Аринс уловил робкий взгляд секретарши. В старости мир виделся ему нечетким и странно искривленным. Никто не знал об этом, казалось, он пристально и равнодушно рассматривает собеседника. *Наследственный остогматизм, сказал врач. Вы не замечали бегающий взгляд отца, матери ?) Догнал меня красный латышский стрелок. Секретарша наливала кофе. Прикалывала с некоторым игривым обаянием новые партийные значки. Иллюзия значимости на сходке отверженных. Арнис трудно и невежливо рассматривал женщину. Проходя обернулась, он узнал Янину. Интересно было бы её теперь уложить. Поманил к себе Фёдор , помнишь ли, перед тобой на лавке плакал просил винтовку взять. Сейчас прошу - иди в Сейм. Чтоб газеты написали ” … с острой критикой правых оппортунистов выступил депутат от Курземе Арнис Стродс.” В историю войдешь. В анналы и и скрижали.
Нет.
Унизительно городить новую ложь на старую. Он мог бы все начать сначала для одной женщины - Ханне.
Компартия Латвии развалилась в пять дней, из кого же она состояла. Сбежала секретарша, шофер угнал черную “Волгу”. В приемной сидели три печальных активистки и ветеран из домоуправления. Дал им из партийных денег. Наказал впредь не приходить. Вечером обошел двухэтажное здание райкома, запер окна и двери. Понес ключ в городскую управу, в первом этаже светилось окно. Сельский парень слушал по радио Ригу. В углу прислонилась винтовка. От кого охраняешь?- От коммунистов. Арнис отдал ключи.
Одряхлев, он выпал из чудовищного, странного мира. Доступное сократилось до кровати, окна. Туалета. В нем он боялся умереть. Утром находят два --три светлых часа и он пишет за доской, заменившей казенный стол. Вечером не может вспомнить и прочесть трудные каракули. Приходит Янина и когда наклоняется мыть пол, он трясущейся рукой щиплет худой старушечий зад Янина плачет, слезы стестекают по желтым морщинам.
Видится убитый русский солдат - кашевар. Его Арнис уже не боится.
Скоро Арнис стал секретарем райкома и ездил на трофейной легковушке “Ханомаг - Курьер”. Устал изображать серьезное и заинтересованное лицо, положенное по должности. Вились как черный дым по земле слухи об убитом русском солдате. Там где надо проверили и знали это наверняка. Среди латышей Арниса (партию) поддерживали фронтовики, воевавшие на русской стороне. Трудно признаться себе, что не за такую власть мерз в окопах и умирал. Бывшие фронтовики держались едино, помнят, кто где когда и как служил. Арнис заискивал перед ним, понимая свою уязвимость. Хутора объединяли в колхозные поселки. Старые дома не сносили. Оставленные людьми, скоро гибли клети, сараи, крыши, колодцы. Арнис исхитрился объявить десяток хуторов памятниками сельской архитектуры: резные наличники окон украшали. В комнатах деревянные ткацкие станки, дубовые столы. Соломенные крыши, под ними вековая неизбывность жизни. Отцовский хутор он сохранил для древних старух мамы и Милды.
Он женился на дочери репрессированного еще в сороковом году лавочника Якова. Довольно бестолковой. Случайно прижил с ней девочку . Дело принимало скандальный оборот. По моральному кодексу партии пошел с ней в ЗАГС. Жена Сима забывала имена бывавших в доме людей и откуда, кто такие. Спрашивать Арниса она стеснялась. Многие замечали, рассказывали анекдоты о её жизни невпопад . .Арнис напоминал сделать что-нибудь по дому, Сима сразу не понимала и потом осторожно спрашивала: что? как? зачем?. Арнис, махнув рукой, шел к стиральной машине. Она была бы счастлива в скромном еврейском штетеле (поселке)., зажигая субботние свечи. Но штетеле поглотила война. Сима не без основания ревновала Арниса к блондинкам. И нервная, плаксивая дочь. Он силился их понять и приспособиться. Чем старше Арнис, тем ближе и милей ушедшая жизнь -мама, тетка Милда, исчезнувший отец,. Ханнелоре и Юрис. Шел же он когда--то на Немецкий хутор, безымянная речка играла камешками.
Письмо Ханнелоры нашло его в Талси. “Моя поездка несколько затянулась, писала осторожная Ханне. .. Где же Юрис? Юрку он простил. В конце концов с предательством Юриса он сохранил родину. Ханне ответил не сразу. Переписка партработника с американской эмигранткой (вызывающе сожгла свой дом перед приходом советской армии) плюс жена еврейка. Что скажут в отделе кадров республиканского ЦК?
Да стыдно писать о постылой жизни. Года через два,отдыхая в Болгарии, бросил письмо Ханне. Ночью написал с третьего раза.
В перестройку Арнис понял, как когда-то в Курляндском котле, близость конца. Партия тихо испарялась. Никто не приходил и не звонил. Исчезли отчеты и сводки, бумаги на подпись. Обидно, он еще ожидал не многолюдного первомайского сбора на площади. Районная газета переметнулась и лгала, будто уборщица в райкоме выгребает из плевательниц партбилеты. “Крестьяне Латвии кормят всю голодную Москву!” - писала кипятком газета. Собрался ревущий митинг. Впереди муляж - толстяк в шляпе и пенсне, должно быть москвич. Пожирает курземский бекон, запивая резекненской сгущенкой из банки. Такого злого накала Арнис не ожидали и выступить перед тысячной толпой не решился. Устрашился. Усердствовал и рвался к трибуне невзрачный мужик в заячьей шапке в теплый день весны. Арнис для себя минутно назвал его Заяц. Позже вспомнил его фамилию из сводки КГБ. Учитель, латыш. Бывший член КПСС. Три года назад предлагал себя внештатным осведомителем. Бесперспективен. Нечист на руку - работая на почте, вскрывал посылки. Неоднократно призывал отобрать у русских латышскую землю - садовые участки. Такие мелочи КГБ уже не интересовали.
Скоро они сошлись случайно, стоя в плотно набитом людьми вагоне местного поезда. Теснота сдавила и прижала. Они вместе покачивались в такт колес. “Заяц” пах дешевыми сигаретами и кроличьей шапкой. Посмотрел насмешливо и язвительно , не отводя глаз. Под стук и хрип старого вагона улетела партийно - советская вера , накопленная за сорок лет. Он не полагался на мрачные доктрины, наконец лишился и веры в правоту устоявшейся жизни.
В город Талси приехали по сговору бывшие секретари райкомов. Арнис их не приглашал . Привезли кучу бумаг, хорошее пиво. И “свадебного генерала” Федора Клотыня. Он - то и предложил создание новой Курземской фаланги. Председателем будущей партии назвал Арниса. Треть избирателей страны живет в Курземе, Арнис проходит в Сейм и, может быть, в правительство. Зал насторожился и зашептал. Аринс уловил робкий взгляд секретарши. В старости мир виделся ему нечетким и странно искривленным. Никто не знал об этом, казалось, он пристально и равнодушно рассматривает собеседника. *Наследственный остогматизм, сказал врач. Вы не замечали бегающий взгляд отца, матери ?) Догнал меня красный латышский стрелок. Секретарша наливала кофе. Прикалывала с некоторым игривым обаянием новые партийные значки. Иллюзия значимости на сходке отверженных. Арнис трудно и невежливо рассматривал женщину. Проходя обернулась, он узнал Янину. Интересно было бы её теперь уложить. Поманил к себе Фёдор , помнишь ли, перед тобой на лавке плакал просил винтовку взять. Сейчас прошу - иди в Сейм. Чтоб газеты написали ” … с острой критикой правых оппортунистов выступил депутат от Курземе Арнис Стродс.” В историю войдешь. В анналы и и скрижали.
Нет.
Унизительно городить новую ложь на старую. Он мог бы все начать сначала для одной женщины - Ханне.
Компартия Латвии развалилась в пять дней, из кого же она состояла. Сбежала секретарша, шофер угнал черную “Волгу”. В приемной сидели три печальных активистки и ветеран из домоуправления. Дал им из партийных денег. Наказал впредь не приходить. Вечером обошел двухэтажное здание райкома, запер окна и двери. Понес ключ в городскую управу, в первом этаже светилось окно. Сельский парень слушал по радио Ригу. В углу прислонилась винтовка. От кого охраняешь?- От коммунистов. Арнис отдал ключи.
Одряхлев, он выпал из чудовищного, странного мира. Доступное сократилось до кровати, окна. Туалета. В нем он боялся умереть. Утром находят два --три светлых часа и он пишет за доской, заменившей казенный стол. Вечером не может вспомнить и прочесть трудные каракули. Приходит Янина и когда наклоняется мыть пол, он трясущейся рукой щиплет худой старушечий зад Янина плачет, слезы стестекают по желтым морщинам.
Видится убитый русский солдат - кашевар. Его Арнис уже не боится.
- Что,- подумал он, прощаясь с самим собой.- И что скажу себе я сам.
- Это вся жизнь? Праведно караешь, Господи.
- Это вся жизнь? Праведно караешь, Господи.