Прикосновение
Нам поздно мечтать и надеяться поздно - все поздно.
Теперь только вижу, как время безжалостно грозно,
оно нас на место и ставит в безмерном пространстве.
Зачем же стремимся навстречу мы в страстном упрямстве?
Зачем же так жаждем друг друга мы нежно касаться.
От этих касаний бутоны начнут распускаться.
Как будто касанье важнее насущного хлеба.
Забудем дела - мы с тобою касаемся неба!
Мы только коснемся друг друга - согреется Космос.
Пускай назовут это похотью - жалкая косность!
На долгом пути мы c другими повязаны долгом,
размеренный мир этим долгом, быть может, оболган.
Но судьбы свои уже вряд ли с тобой перепишем,
нам рая не надо, а надобна горсть пьяных вишен.
Уже не расскажем друг другу фальшивые сказки,
с нас ласки довольно, чтоб в Космос глядеть без опаски.
Пока ещё чувствуем, думаем, видим и слышим,
пусть смысл бытия преходящего станет возвышен.
А Космос от зависти пусть обольётся слезами
при виде, как любим и бренную плоть осязаем.
Грин, извините…
Грин, извините, в реальность шагнула Ассоль,
сказочник Эгль скончался, а Грэй заблудился.
В Лисс тот "Секрет" не приплыл. Ядовитая соль
днище проела, и он в Зурбагане чинился.
Всё суетился в трудах бесконечных Лонгрен,
был он на судне почтовом застигнут простудой.
Дочка ходила за ним неусыпно, без смен.
Умер Лонгрен. А жила лишь надежда на чудо.
Каждое утро на берег бежала Ассоль,
злые насмешки будила в абсурдной Каперне.
Сердце Ассоли терзала жестокая боль,
девочка только мечтою спасалась от скверны.
Ей опереться хотелось на чьё-то плечо,
ей так хотелось почувствовать дружеский локоть.
Но от обид загоралась она горячо,
с алой мечты отдирала чернеющий дёготь.
Где-то в далёких морях плавал суженый Грэй
в тяжкой тоске по Несбывшемуся, в раздраженье.
С берега кто-то его подгонял: "Ну скорей!".
Тихо Ассоль замирала в блаженном волненье.
Хлеб свой насущный Ассоль добывала шитьём,
грубым соседкам кроила обычные платья.
Но отрешённо светилась двойным бытиём,
тихо сияла чудесной своей благодатью.
Письма она начала посылать в никуда,
слогом писала их бережным, ровным и мерным.
Значит, сияние в слово стремится всегда,
вашей романтике, Грин, остаётся быть верной.
Не создавала ни образ, ни свой архетип.
То ли жила, то ли грезила. Где-то там между.
Грин, переживший печаль, своеволье простит,
горд даже будет её бесконечной надеждой.
***
В жизни моей оказалось не так уж и много толка,
не удалось прикипеть мне крепко к полезному делу.
Только одно и умею - топтаться у книжной полки.
Там ты меня и приметишь... Я для тебя созрела...
Ты подкрадешься близко мягкой кошачьей походкой,
чувство следит за нами, робко за полкой прячась.
Ровно стучавшее сердце нервно заскачет чечёткой,
вечно зяблое тело вспыхнет волной горячей.
Смело в глаза посмотришь, прыгнуть поможешь в лодку -
эта любовная лодка вроде спасательной шлюпки.
Мне показался важным наш разговор короткий,
хрупки, однако, надежды, зыбко в шлюпке-скорлупке.
В книге толстой отыщешь ты мне портрет Пастернака,
тут же найдёшь его музу - фото Ивинской Ольги.
Это мне и послужит высшим мистическим знаком,
знака этого в жизни я ожидала так долго.
Всё оказалось по нраву мне в капитане Грэе.
Значит, "седой" и вправду имя его в переводе.
Но молодой навеки.... Это меня и греет.
Время остановилось наперекор природе.
Радуйся! Наконец-то, алый развёрнут парус,
жизнь моя загорелась неизъяснимой страстью,
после волшебной встречи я никогда не состарюсь,
и безнадёжно сердце не одряхлеет от счастья.
Радости нашей безмерной будет священна тайна,
пусть даже весть о ней мы с грустью запрём в подполье.
Быт нас с тобой не коснётся, а бытие - бескрайне,
лодка любви зачем-то движется мукой и болью.
Грехопаденье
На улице осень, тепло как весной, но глубокая осень,
повсюду как будто закончилось листопаденье.
Характер мой стал обнажённей, но так же несносен,
и грехопаденье всё длится, и нету спасенья.
В мешки упакуют пожухлые мёртвые листья,
куда-то свезут и сожгут, уж такой тут порядок.
Сойдёт с невозможных высот на меня бескорыстье,
спасенья не надо - остался бы грех так же сладок.
Ты снова уедешь в какие-то дальние страны,
ты физик, учёный, профессор, и тут я робею.
Но нежность к тебе станет вдвое сильней как ни странно,
и неотвратимей гипноз искусителя-змея.
Как прошлая осень для нас инфернально горела,
заучим на память, любя прошлогодние листья.
Когда-то и мы, как любое живущее тело,
засохнем, умрём, отлетим и тем самым очистим
себя от грехов, от желанья чарующей плоти,
и ляжем, смиренные, в жирную глубь перегноя.
А вы на листочке пожухлом опять перечтёте
про сладкие муки и горькое счастье земное.
Настоящее
А я свой грех расколю, как орех,
и увижу, что нету греха.
Если верности нет, то измена - смех,
просто одна труха.
Любовь обходила меня стороной,
а вместо любви - тоска.
Но вот накрыла мощной волной
любовь с одного броска.
Ей в будущее не попасть, не пролезть.
Ну и что? Не страшно. И пусть.
У этой любви НАСТОЯЩЕЕ есть
и подлинной жизни вкус.
Иллюзия молодости
Так долго, так долго любви ты была лишена,
но только любовь стоит жизни твоей - лишь она.
О ней прочитала ты жуткое множество книг,
но суть её вряд ли твой ум иссушённый постиг.
А ты всё роптала, как мыслящий робкий тростник,
пока твой любимый не Обнял тебя, не приник
к губам твоим мягким и нежности сладостный сок
из тайных глубин твоей плоти наверх не извлёк.
Чего он касался, то трепетно, щедро цвело,
чего ты касалась, то крепло в ответ и росло.
Вы были вдвоём, занимались важнейшим из дел,
и ты на глазах молодела, и он молодел.
Тебе всё казалось, что время покатится вспять,
вы будете вместе ложиться и вместе вставать,
и лет прекратится унылый и нудный отсчёт,
и юность, как лебедь прекрасная, к вам приплывёт.
***
Ты сказал... даже дважды сказал мне люблю.
Почему ж ничего не случилось?
Так же в тёмной ночи нужно плыть кораблю,
а звезда не зажглась, не явилась.
Не извергся вулкан и ледник не сошёл,
только дождик закапал обычный.
И никто не узнал, как с тобой хорошо,
всё вокруг шло по скучной привычке.
Я ж сама не хочу говорить про любовь
в страхе вызвать природную бурю.
Выйдет море тогда из своих берегов,
реки вспять потекут с дикой дурью.
Положи мне любовь на уста как печать.
Стыдно мне, что не верила в чудо.
Но о чуде таком впору громко кричать,
а кричать не могу и не буду.
Я на длинные молнии мир застегну
и себя я замкну на затворы.
Больше лиры бренчащей я чту тишину,
не хочу, чтобы сдвинулись горы.
Только в той онемело-глухой тишине,
в жуткой тайне и полном секрете -
настоящая жизнь, как в счастливейшем сне -
лишь такая достойна бессмертья.
Сияющее
Резкий ветер, как тать, за мной по перрону мечется,
солнце светит и, главное, не поливает дождь.
Какое-то неродное, но всё же моё отечество
там, где ты на перроне меня терпеливо ждёшь.
Я параллель провожу между собой и Карениной,
тоже рельсы и поезд, измена, вокзал, пути,
страсть, конечно, и лёгкое моей головы кружение.
Но разве нельзя по-другому этот сюжет повести?
Мир, как мешок картошкой, набит сплошными святошами,
как только что-то заметят, сразу шипят: "Не греши".
Как же от их моралей невероятно тошно мне,
сколько же в них презрения к свету чьей-то души.
Но ведь другого счастья Богом для нас не придумано,
только влюблённым даётся этот прижизненный рай.
Это горящее сердце. Только его не задули бы.
Радость эту копи, как солнечный свет собирай.
Спрячь это всё в сосуд. Там пусть горит и светится.
И пусть никто не узнает, что там хранит сосуд.
Мы с тобою красиво вместе взбегаем по лестнице,
нам абсолютно не страшен чей-то дурацкий суд.
Ты уже не получишь в жизни премию Нобеля,
зато ты увидишь сияющий в этом сосуде секрет.
Сам говоришь о себе, что сущий перпетуум кобеле,
но ведь не гаснет, не гаснет в сосуде таинственный свет.
Этот сосуд сохранит и свет, и благоухание,
даже если когда-нибудь сможешь мной пренебречь.
Разве Грэи бывают банальными Донжуанами?
Я сохраню сияние. Ты сохрани мою речь.
Нам поздно мечтать и надеяться поздно - все поздно.
Теперь только вижу, как время безжалостно грозно,
оно нас на место и ставит в безмерном пространстве.
Зачем же стремимся навстречу мы в страстном упрямстве?
Зачем же так жаждем друг друга мы нежно касаться.
От этих касаний бутоны начнут распускаться.
Как будто касанье важнее насущного хлеба.
Забудем дела - мы с тобою касаемся неба!
Мы только коснемся друг друга - согреется Космос.
Пускай назовут это похотью - жалкая косность!
На долгом пути мы c другими повязаны долгом,
размеренный мир этим долгом, быть может, оболган.
Но судьбы свои уже вряд ли с тобой перепишем,
нам рая не надо, а надобна горсть пьяных вишен.
Уже не расскажем друг другу фальшивые сказки,
с нас ласки довольно, чтоб в Космос глядеть без опаски.
Пока ещё чувствуем, думаем, видим и слышим,
пусть смысл бытия преходящего станет возвышен.
А Космос от зависти пусть обольётся слезами
при виде, как любим и бренную плоть осязаем.
Грин, извините…
Грин, извините, в реальность шагнула Ассоль,
сказочник Эгль скончался, а Грэй заблудился.
В Лисс тот "Секрет" не приплыл. Ядовитая соль
днище проела, и он в Зурбагане чинился.
Всё суетился в трудах бесконечных Лонгрен,
был он на судне почтовом застигнут простудой.
Дочка ходила за ним неусыпно, без смен.
Умер Лонгрен. А жила лишь надежда на чудо.
Каждое утро на берег бежала Ассоль,
злые насмешки будила в абсурдной Каперне.
Сердце Ассоли терзала жестокая боль,
девочка только мечтою спасалась от скверны.
Ей опереться хотелось на чьё-то плечо,
ей так хотелось почувствовать дружеский локоть.
Но от обид загоралась она горячо,
с алой мечты отдирала чернеющий дёготь.
Где-то в далёких морях плавал суженый Грэй
в тяжкой тоске по Несбывшемуся, в раздраженье.
С берега кто-то его подгонял: "Ну скорей!".
Тихо Ассоль замирала в блаженном волненье.
Хлеб свой насущный Ассоль добывала шитьём,
грубым соседкам кроила обычные платья.
Но отрешённо светилась двойным бытиём,
тихо сияла чудесной своей благодатью.
Письма она начала посылать в никуда,
слогом писала их бережным, ровным и мерным.
Значит, сияние в слово стремится всегда,
вашей романтике, Грин, остаётся быть верной.
Не создавала ни образ, ни свой архетип.
То ли жила, то ли грезила. Где-то там между.
Грин, переживший печаль, своеволье простит,
горд даже будет её бесконечной надеждой.
***
В жизни моей оказалось не так уж и много толка,
не удалось прикипеть мне крепко к полезному делу.
Только одно и умею - топтаться у книжной полки.
Там ты меня и приметишь... Я для тебя созрела...
Ты подкрадешься близко мягкой кошачьей походкой,
чувство следит за нами, робко за полкой прячась.
Ровно стучавшее сердце нервно заскачет чечёткой,
вечно зяблое тело вспыхнет волной горячей.
Смело в глаза посмотришь, прыгнуть поможешь в лодку -
эта любовная лодка вроде спасательной шлюпки.
Мне показался важным наш разговор короткий,
хрупки, однако, надежды, зыбко в шлюпке-скорлупке.
В книге толстой отыщешь ты мне портрет Пастернака,
тут же найдёшь его музу - фото Ивинской Ольги.
Это мне и послужит высшим мистическим знаком,
знака этого в жизни я ожидала так долго.
Всё оказалось по нраву мне в капитане Грэе.
Значит, "седой" и вправду имя его в переводе.
Но молодой навеки.... Это меня и греет.
Время остановилось наперекор природе.
Радуйся! Наконец-то, алый развёрнут парус,
жизнь моя загорелась неизъяснимой страстью,
после волшебной встречи я никогда не состарюсь,
и безнадёжно сердце не одряхлеет от счастья.
Радости нашей безмерной будет священна тайна,
пусть даже весть о ней мы с грустью запрём в подполье.
Быт нас с тобой не коснётся, а бытие - бескрайне,
лодка любви зачем-то движется мукой и болью.
Грехопаденье
На улице осень, тепло как весной, но глубокая осень,
повсюду как будто закончилось листопаденье.
Характер мой стал обнажённей, но так же несносен,
и грехопаденье всё длится, и нету спасенья.
В мешки упакуют пожухлые мёртвые листья,
куда-то свезут и сожгут, уж такой тут порядок.
Сойдёт с невозможных высот на меня бескорыстье,
спасенья не надо - остался бы грех так же сладок.
Ты снова уедешь в какие-то дальние страны,
ты физик, учёный, профессор, и тут я робею.
Но нежность к тебе станет вдвое сильней как ни странно,
и неотвратимей гипноз искусителя-змея.
Как прошлая осень для нас инфернально горела,
заучим на память, любя прошлогодние листья.
Когда-то и мы, как любое живущее тело,
засохнем, умрём, отлетим и тем самым очистим
себя от грехов, от желанья чарующей плоти,
и ляжем, смиренные, в жирную глубь перегноя.
А вы на листочке пожухлом опять перечтёте
про сладкие муки и горькое счастье земное.
Настоящее
А я свой грех расколю, как орех,
и увижу, что нету греха.
Если верности нет, то измена - смех,
просто одна труха.
Любовь обходила меня стороной,
а вместо любви - тоска.
Но вот накрыла мощной волной
любовь с одного броска.
Ей в будущее не попасть, не пролезть.
Ну и что? Не страшно. И пусть.
У этой любви НАСТОЯЩЕЕ есть
и подлинной жизни вкус.
Иллюзия молодости
Так долго, так долго любви ты была лишена,
но только любовь стоит жизни твоей - лишь она.
О ней прочитала ты жуткое множество книг,
но суть её вряд ли твой ум иссушённый постиг.
А ты всё роптала, как мыслящий робкий тростник,
пока твой любимый не Обнял тебя, не приник
к губам твоим мягким и нежности сладостный сок
из тайных глубин твоей плоти наверх не извлёк.
Чего он касался, то трепетно, щедро цвело,
чего ты касалась, то крепло в ответ и росло.
Вы были вдвоём, занимались важнейшим из дел,
и ты на глазах молодела, и он молодел.
Тебе всё казалось, что время покатится вспять,
вы будете вместе ложиться и вместе вставать,
и лет прекратится унылый и нудный отсчёт,
и юность, как лебедь прекрасная, к вам приплывёт.
***
Ты сказал... даже дважды сказал мне люблю.
Почему ж ничего не случилось?
Так же в тёмной ночи нужно плыть кораблю,
а звезда не зажглась, не явилась.
Не извергся вулкан и ледник не сошёл,
только дождик закапал обычный.
И никто не узнал, как с тобой хорошо,
всё вокруг шло по скучной привычке.
Я ж сама не хочу говорить про любовь
в страхе вызвать природную бурю.
Выйдет море тогда из своих берегов,
реки вспять потекут с дикой дурью.
Положи мне любовь на уста как печать.
Стыдно мне, что не верила в чудо.
Но о чуде таком впору громко кричать,
а кричать не могу и не буду.
Я на длинные молнии мир застегну
и себя я замкну на затворы.
Больше лиры бренчащей я чту тишину,
не хочу, чтобы сдвинулись горы.
Только в той онемело-глухой тишине,
в жуткой тайне и полном секрете -
настоящая жизнь, как в счастливейшем сне -
лишь такая достойна бессмертья.
Сияющее
Резкий ветер, как тать, за мной по перрону мечется,
солнце светит и, главное, не поливает дождь.
Какое-то неродное, но всё же моё отечество
там, где ты на перроне меня терпеливо ждёшь.
Я параллель провожу между собой и Карениной,
тоже рельсы и поезд, измена, вокзал, пути,
страсть, конечно, и лёгкое моей головы кружение.
Но разве нельзя по-другому этот сюжет повести?
Мир, как мешок картошкой, набит сплошными святошами,
как только что-то заметят, сразу шипят: "Не греши".
Как же от их моралей невероятно тошно мне,
сколько же в них презрения к свету чьей-то души.
Но ведь другого счастья Богом для нас не придумано,
только влюблённым даётся этот прижизненный рай.
Это горящее сердце. Только его не задули бы.
Радость эту копи, как солнечный свет собирай.
Спрячь это всё в сосуд. Там пусть горит и светится.
И пусть никто не узнает, что там хранит сосуд.
Мы с тобою красиво вместе взбегаем по лестнице,
нам абсолютно не страшен чей-то дурацкий суд.
Ты уже не получишь в жизни премию Нобеля,
зато ты увидишь сияющий в этом сосуде секрет.
Сам говоришь о себе, что сущий перпетуум кобеле,
но ведь не гаснет, не гаснет в сосуде таинственный свет.
Этот сосуд сохранит и свет, и благоухание,
даже если когда-нибудь сможешь мной пренебречь.
Разве Грэи бывают банальными Донжуанами?
Я сохраню сияние. Ты сохрани мою речь.