***
Я — спасатель, который домой не вернётся с работы,
Я — пустая квартира спасателя. Я — тишина.
Я — работа, сожравшая жизнь в четный вечер субботы,
Я — суббота, но мне не знакомы ни скорбь, ни вина.
Я — та самая скорбь, что всегда наряжается в траур
И стоит с отрешенным лицом у свежайших могил,
Я — вина, я — та самая грустная фрау,
Что является к тем, кто лелеял меня и растил.
Я — спасателя жизнь. Бог забрал меня быстро и рано,
Несмотря на заслуги и список моих добрых дел,
Я — Господь. У меня на спасателя планы.
Я его заберу, хоть он этого и не хотел.
***
Земля нас переварит, как компот,
Сгниют кресты, покосятся надгробья,
И берцами тяжёлыми пройдёт
Старуха-смерть по рудиментам в робе.
Чихая у кладбищенских могил,
Она смотреться будет прозаично,
И кто кого в каком году любил —
Ей будет откровенно безразлично.
И как сгорала каша на плите
У нашего слепого мирозданья,
Как бабочки порхали в животе,
Чтоб распороть его без состраданья
Ей будет равнодушно. Всё-рав-но.
Кто набивал дорогой чемоданы,
Чтоб нерукопожатною весной
Лечь под ноги и вывернуть карманы.
Впитает голодалый чернозём
Кровавые снега, как рюмку водки,
И нас никто от смерти не спасёт,
Чтоб жизнь ещё продлить на миг короткий.
***
На каком языке говорит и молчит наш Всевышний?
Чья страна ему Родина, город рожденья — какой?
Чем дышал он, когда рос ребёнком: акацией? Вишней?
Или это был свежий, душистый заморский левкой?
Кого любит Господь больше всех: христиан, иудеев,
Мусульман или, может быть, вовсе язычников, а?
И на чьём языке глас молитвы доходит быстрее?
На каком из наречий слышнее на небе слова?
Разве Бог исторически травит нас друг против друга,
Заставляя откашливать кровью большую страну?
Бог рыдает по нам, наблюдая убийства и ругань.
Лжемессия найдётся всегда, чтоб затеять войну!
***
Харьков болит во мне
Незаживающей раной,
Харьков горит в огне,
Ибо ему нет равных.
Мой сероглазый Ха —
Первостоличный воин!
Как его не вдыхать,
Он же везде со мною,
Где бы я не жила:
В Цюрихе, в Барселоне...
(нет городам числа)
Он в моих лёгких тонет,
Словно табачный смог,
Словно свинец ружейный.
Харькова дерзкий слог —
Бит языка вселенной.
Город-талант-Герой,
Что распознал Иуду.
Харьков всегда со мной
Так же, как я с ним буду.
***
Мой мир агрессивен и я в нём - великий агрессор,
Метающий взгляды-кинжалы в его точку сборки.
Гул сердца свинцового, словно вселенская месса,
Заложен в программу на уровне мозга, подкорки.
Я остервенела за считанный год, а не годы,
Но стала всё чаще носить бенефисные платья.
Мой мир - агрессивный подросток. Всё время на взводе,
Как будто любви на него материнской не хватит.
Мой воздух исчерчен невидимым глазу узором,
Сплетения слов не распутать в небесных Вульга;тах.
Взгляни на ладони мои - их разъел чёрный порох,
Когда я стреляла в предателей и супостатов.
Нет чёрта во мне, убедись, но уже нет и Бога,
Мой рай - это город, где ангелы, что кочегары.
Приди и, обняв, осознай, что такая жестокость -
Ничто, бутафория, для ренегатов сценарий!
Поэзия становится скучна,
Одолевая лень, тоску, зевоту...
Весь мир шагает в ногу к эшафоту,
Ну, пусть не весь, а часть — моя страна.
***
Поэзия у пыльного окна
Читает равнодушно. Ей нет дела
До наших эпидемий, беспредела...
Осанка исключительно ровна!
Поэзия играет в имена,
Перебирая мысленно их вёртко...
А воздух, между тем, настолько спёртый,
Что лёгкость в лёгких стала не нужна.
Поэзия глядит на нас, как на
Уже умерших, призраков эпохи,
Бегущих, спотыкаясь, в суматохе,
Туда, где правит Истина — Она!
***
Скончалась Ночь. Бесшумно, незаметно,
Сведя на нет эпоху перемен...
А под окном Рассвет ночную смертность
Фиксирует, у грязных стоя стен.
Рассвета пальцы сильно занемели,
Он данные старательно в блокнот
Заносит на коричневом портфеле.
Запишет, остановится, прочтёт...
И нет в глазах ни жалости, ни скорби,
Ни мысли, мол: "ещё одна", "опять"...
Стоит невозмутимо, спину горбит –
Вошло уже в привычку смерть встречать.
Из жизни в жизнь он переходит вместе
С попытками начать свой новый день.
...Скончалась Ночь, как предок в старом кресле,
Прощенья не дождавшись от детей...
***
Я ухожу всё дальше от корней:
Неспешно, очень медленно, со скрипом,
И в этом робком шаге столько крипа,
Что пот — холодной бритвой по спине…
Но нет ещё двуличия в лице,
Ну разве что язык немеет чаще,
Ведь прошлое разбито настоящим,
А родина невидимая цель
В чужих зрачках, что сузились на сто…
Настолько максимально - что исчезли,
Как лампочка сгоревшая в подъезде,
Не выкрутит которую никто.
Где дом? Где свет? Ответит кто-то мне?!
Всё стерлось, словно след от мокрой спички.
Я становлюсь цинично-безразличным,
Как вмятина в обшарпанной стене.
***
А на дворе — проклятый вдовий век,
В шкафах у женщин — чёрные наряды…
За окнами — военный саундтрек:
Сирены, самолеты, канонады…
Готовность ежечасно умирать
И отдавать, как откупы, любимых…
Прискорбно и смиренно наблюдать,
Как роют ямы бывшим половинам.
Звучит весьма двусмысленно теперь
Извечное “живу на автомате”…
Им, автоматом, открывают дверь,
Его же в гроб кладут, где спит солдатик.
Заиндевели: кровь, душа, слова…
Из боли вдовы детям шьют рубашки
И застилают храбростью кровать,
Забыв, как в жизни выглядят поблажки…
А если ночью спать, открыв глаза,
Увидеть можно смерти роговицы.
Эпоха вдов — когда на образа
Нет сил смотреть, тем более — молиться.
***
От великой любви у меня не рождаются дети,
От великой любви я схожу по ступенькам с ума,
Выходя босиком на Проспект Безнадежд на рассвете,
Безуспешно пытаясь из сердца ножи вынимать.
Пока кто-то в церквях дочерей/сыновей своих крестит,
Я кресты возвожу на могилах искромсанных чувств,
От великой любви у меня не рождаются дети,
Может быть, потому что не слишком их рьяно хочу?
Я травлюсь поцелуями (брошенных после) любимых,
Приношу себя в жертву, забрызгавши кровью алтарь,
Я убила десятки зачатых в мечтах херувимов,
Подменяя стихами некупленный школьный букварь.
Каждый прожитый день несмываемо рунами метит,
Выводя на ладонях отчетливый символ «не мать!»,
От великой любви у меня не рождаются дети,
Мне гораздо привычней во имя неё умирать!