Исправление
Ещё не время для тихого лазарета,
где воздух стерилен, а тишина — консилиум.
Она пришла — сестра, корректор, светоч —
стереть карандашный, суетный набросок.
Её густое, исправительное белило
ляжет поверх клякс, помарок, оправданий.
И проступит под ним первозданная гладь,
предельная тишь между «было» и «станет».
Ты обретёшь покой, что кончилась тетрадь,
исписанная наспех, с грубыми ошибками.
Её закон — начать и не кончать:
на чистом поле белизны поставить точку-дыру.
Фармакопея
Спасибо, что идёт, не спросясь, снег —
простой рецепт от слишком жгучих далей.
Он замесит у самого порога
тесто густого, безразличного терпенья.
Он залепит все назойливые фонари,
чтоб их осколки не сверлили болью виски'.
И, может, даже в глубине, под рёбрами,
утихнут, сравняются больные солнца.
А ты — не спорь. Молчи. И пей до дна
горячий чай из собственной прохлады.
Пока за стёклами чужих миров
бесшумно скрипят белые скрижали.
Ловец отражений
В луже — опрокинутом колодце неба —
плывёт, мелькнув чешуйкой оловянной,
та, последняя: не рыба, а намёк,
что не поймать сетями постоянства.
Я насчитала сотни этих лун-монет
в разбитых стёклах, в щербатых блюдцах асфальта.
Желания, как выпотрошенный челнок,
скользят по плёнке радужных разливов.
И вот стою на каменном мосту,
где эхо шагов тонет в рокоте:
всё, что ловила, было лишь тенью клёва.
Настоящая — уходит на дно
обратного, бездонного течения.
Невнятная печать
История не ставит галочек в журнале.
Она лишь выдыхает: «Здесь был поворот».
А мы — её невнятная печать, пропавший скан —
проходим там, где выбит временем переход.
Мы топчем след, который не расшифровали,
спеша на мигающий огонь чужого «где».
И тени предков, стёртые с асфальта,
следят за нами, не узнавая дня.
А путь — один. Мостовая из плит,
отлитых из «потом», «ещё» и «может быть».
Мы сворачиваем в тупик, за черту,
где ставим свой нечитаемый, глухой дом.