Я иду по белому снегу. Это путь до предприятия, где мне назначено собеседование. В наушниках играет лиминальная попса с сильным закосом под колыбельную, детскую песенку. Я так и вижу комнату с розовыми полосатыми обоями, фиолетовый фильтр сонных воспоминаний.
Но все это вижу поверх снега, покрывающего пешеходную часть эстакады. Только эта песня и мои шаги.
Мне стало так плохо на считанные мгновения. Я услышал всей душой какую-то уютную жалость к себе, печаль по своей судьбе, детскую немилую скорбь.
Я иду к новой работе. Это собеседование будет успешным. Но такая печаль обволакивает меня, въедается в моё мясо. Дни становятся блеклыми. За радостями я этого не замечаю, я силен и весел снаружи. Начальник отдела мой враг, увидев меня после собеседования, он спросил тихо, чего я пришел, у него не получилось скрыть этого недоумения с толикой разочарования.
Новая работа. Это то, чего я хотел, к чему летел душой. Отчего мне так печально... Быть может, всего лишь песня. Песни очень сильно влияют на меня.
Я часто вижу в своих мечтах дощатую пристань на пляже, синее море, солнце. Белые дома отелей над пальмовыми рощами.
И новая работа сродни такому месту. Место мечты, но меньшей по размеру.
И я ужаснулся, представив, что достижение большей мечты может принести мне не лёгкость и счастье, а печаль, ещё большую, чем та, которую я медленно выпиваю сейчас. Что за ужас может пронзить меня в момент, когда я увижу ту самую дощатую пристань...
Сижу на кухне с двумя котами и пью "чудо: персик-манго-дыня". Очнулся я рано утром. Два часа до выхода.
Вчера у меня был первый день стажировки на новом месте. Я плохо спал перед этим важным днём. И вернувшись домой поужинал и провалился в сон.
Коты смотрят на меня и мурчат.
Показываю котам видео с гусями, они смотрят, потом глядят на меня с таким видом, будто я сейчас какую-то штуку выкину. Такие глаза у них!
Температура на улице опустилась ниже минус тридцати градусов. От холода просто больно.
Нечего делать, пока едешь в автобусе.
В наушниках играет зарубежный хип-хоп середины девяностых.
Утренняя переписка.
— Зацени, я вот мем нарисовала один, может знаешь. Пастель масляная.
— Да, знаю этот мем с котом. Но он у тебя более серьезный получился.
— Да не. Нормальный.
Руководитель отдела с бывшей работы попросил сообщить прибыль с августа. Я сообщил ему за третий и четвертый кварталы. Копейки считать не стал, так как понимаю, что компании нужны средства для масштабирования бизнеса.
Рока с ностальгией по нулевым становится чуть больше, это мне нравится. Я думаю, это вообще не похоже на то, что было в нулевые. Но, наверное, так и рождается новая эстетика, как попытка восстановить старую красоту. Я слышал, музыканты семидесятых пытались исполнять блюз, и так появился рок той эпохи. Но рок и блюз вообще разные.
Вечерняя переписка.
— Я, кстати, родился в год лошади.
— Нифига. А я в год собаки. После пандемии я хорошо чувствую запахи… Из-за этого ненавижу автобусы. Люди для меня вонючие. И мне не нравится, что я учусь с детьми. У нас в группе самому мелкому исполнилось шестнадцать. Парни мыться не любят, воняют жёстко… Девочки получше в этом плане.
— Девочки любят чистоту и уют.
Чаты меняют общение, это понятно. Но самое забавное и занятное для меня, это когда в мессенджере в ходе переписки можно действительно обсуждать две темы одновременно. Причем, каждая линия такого многогранного диалога может иметь свой эмоциональный окрас.
Среди вечерней суеты я вновь полюбил Мао Цзэдуна. Алая частичка востока в темноте моего слепого сознания вновь загорается.
Я люблю свою крепость, свою съемную квартиру.
В ней я наслаждаюсь уютом. Но я вынужден выходить наружу и сражаться с проблемами, чтобы потом вернуться в свой небольшой мир, где я могу в своё удовольствие изучать истории, в том числе и вымышленные, о людях, которые свободно гуляют по миру.
Снег на ветках кустов в сумеречном свете становится сиреневым.
Я принял решение закончить стажировку. В целом, здесь видение январской эстакады плавно отпускает меня. Я мысленно свободен.
В последнее время все больше вещей теряют значение.
Как проснулся, то увидел лишь съёмную квартиру в блёклом утреннем освещении. Простая обстановка, горит монитор, и я думаю о том, что мне никогда не хватит денег на своё жильё, даже на машину. Думаю, что никогда никем не стану. Но чуть позже начинается собеседование по телемосту, мой мозг вскипает от вопросов, я пересказываю все те обрывки информации, которые успел впитать в себя ранее. Моё настроение поднимается.
Потом я сажусь на велосипед. Зимой, я редко так катаюсь, я надеваю свои самые тёплые перчатки. На улице не так холодно, как в предыдущие дни, или на этой недели мороз уже не ощущается так тяжело. Еду, думаю о том, как заеду в ближайший гипермаркет, выберу себе там что-то вкусное, просто чтобы не готовить ничего дома.
Но я еду дальше, я проезжаю через какой-то пустырь, который весь в снегу, по дороге проложены следы ног, я еду по ним, это неудобно. Но я добираюсь до самых дальних кварталов. Еду дальше, туда, где сплошь двухэтажные частные дома.
И там, где деревья обступают их, я проезжаю мимо одного.
Только что было светло, но солнце быстро садится в такую пору, и кругом уже мрак. Где-то позади вдалеке огни последних многоэтажек.
Собаки могут быть на соседних улицах.
Я лишь смотрю в то окно. Там фиолетовый свет, но на мгновение, он кажется мне красным, даже бордовым.
Однажды я возьму велосипед и уеду в сюжет своего следующего рассказа. Я никогда не хотел бы оказаться в этом доме. Простенький забор из рифлёного листа, за ним никогда не лает собака, никто не заходит на этот участок, хотя я и не особо следил, мне думается, будто никогда человек не проникал внутрь этого места.
И мне не хотелось бы оказаться там. Я бы хотел разрыдаться прямо здесь, и пролить слёзы в память о всех тех, кто мог бы туда попасть, кто там оказался, о самом себе, который окажется там. Это не просто дом, это место созданное печальным смыслом и страхом.
Оно внезапно улетает в даль, к нему ведёт хвойная аллея. Оно не здесь. Нет этого дома за городом, нет этих фонарей, обрамлённых густым мраком, который я вижу. Это всего лишь сон, который складывается из ниток моих эмоций. Меня не должно быть там, я делаю всё, чтобы не попасть туда, но если я не смогу…
Я поднимаю свои руки и смотрю на них, на вены, на линии, пересекающие ладони, на бледный цвет кожи. Если я не справлюсь, быть может, я окажусь там.
Надеюсь, что не услышу сейчас рычание тех, кто в овраге лошадь доедает. От страха становится тяжело. Это не ужас, что сжимает всё существо, но едкий саспенс, укалывающий меня в спину и мозг. Еду по дороге, по памяти объезжая ямы, спрятанные ночной синевой.
Где-то я читал, как холод может медленно проникнуть везде, даже если очень хочется спать, как можно смириться с ним. Быть может, очень скоро, смогу представить это себе. До квартиры ещё очень далеко, четыре, может шесть километров без тепла… Но я увидел то, что не хотел бы больше увидеть никогда.
Представляю себе безлюдность. Как однажды проснусь, и людей не будет на улицах. Я не смогу никуда зайти, город закроет все свои двери, людей не будет нигде. Это будет страшно.
В детстве я по долгу не мог заснуть. Мне казалось, что где-то на другом этаже бродят монстры. Я до сих пор иногда их представляю, они над потолком, сверху, там, где раздаются разные шумы, постукивания и скрипы. Это они там.
Однажды я вышел из дома и увидел огромную стаю ворон. Они кружили большой воронкой и кричали. Я шёл к автобусной остановке, обернувшись, увидел, что я стая больше, чем дом.
Велосипед, как портал в другой мир. В детстве я мало ездил, и сейчас не особо много. Однажды летом я решил просто ехать по улице, на которой жил. Это был частный сектор. Проехав какую-то промышленную постройку, я все ехал дальше, мимо частных домов, некоторые из них были большими, один серый дом был даже в три этажа. Кто это всё построил в городке, где так мало денег и работы, я тогда себе не представлял.
Тогда, в детстве, для меня этот частный сектор был целым миром, а другие микрорайоны были другими мирами, куда я не заглядывал никогда, ездил только в центр, и то по необходимости.
В конце улицы, на которой я жил, оказалось кладбище. Там было тихо. Не знаю, отправился бы я туда, если б знал, что меня ждет.
Ночь.
Синяя темнота.
Окно открыто. Я стою в коридоре, у двери в квартиру. Здесь тепло. Но холод уже начинает проникать. И он медленно заполняет всё, тепло угасает. Белый экран мерцает, погружаясь в холод. Единственный источник света.
У людей вокруг нет глаз.
Я еду в трамвае.
Старый трясущийся вагон, все повернуты вперёд, но когда кто-то оборачивается, или когда проходит мимо кондуктор, то я вижу лишь черные дыры с бордовыми краями.
В детстве, если выйти из дома, пойти направо, по улице, потом повернуть ещё раз направо, а потом налево, то на углу есть дом, в котором не понятно, живет кто-нибудь или нет. Там росло три дерева. Черешня. Сперва мы съедали то, что снизу, затем лезли наверх, самые ловки залезали на самый верх в поисках последних сладких ягод.
Боль.
Головная боль.
Она заполняет всё. Разум окутан её образами, мутными, черно-красными. Я не могу уснуть один час, второй час, третий час, я лежу, встаю, метаюсь по квартире, но боль не отпускает меня. Кромешная боль.
Соки тела истончаются, глаза слабнут, затылок пульсирует.
Боль.
Боль.
Боль.
Нет лекарств, нет никого рядом, темно и всё закрыто, нет ничего. Я почти телепортировался в то место, куда стремлюсь против своей воли.
Вдруг я вижу, как огромное женское лицо выплёвывает мясную саранчу с деревянными колесами, и та едет, как телега, вниз по склону.
Лишь под самое утро, когда летом обычно уже встаёт солнце, я нахожу покой.
До глубокой ночи я читаю китайскую книгу. В ней излиты переживания интеллигентного китайца, жившего на стыке эпох, в первой половине двадцатого века. Кажется, в это время постоянно кипит борьба за будущее этой далёкой страны. Но среди всего этого шума, удивительно, что продолжают распускаться цветы культуры. Когда я дочитываю эту книгу, видения январской эстакады улетучиваются окончательно.
30 января 2026 г.